Очень хотелось озаглавить как-то наподобие... волшебная сила искусства, но не буду )
Д.С.Сарджент "Портрет сэра Филиппа Сассуна" 1923
Люблю этот портрет, на нём он просто идеальный джентельмен, этакий герой дамского романа, невероятно аристократичный и элегантный. А когда нашла его фото, то разочаровалась. Нет, он всё равно остался очень интересным мужчиной, но романтический флёр исчез.
Сэр Филипп был известной фигурой в Великобритании первых четырех десятилетий ХХ века. Он был политиком, коллекционером, гостеприимным хозяином и одним из самых завидных холостяков. Кстати, он так и не женился, и судя по тому что я прочитала, вообще не слишком интересовался женщинами. В своем доме, или вернее сказать в домах - Трент-Парке в Хартфордшире и Порт-Лимпне в графстве Кент (он был очень богат), он принимал многих знаменитых людей своего времени: Уинстона Черчиля, Бернарда Шоу, Чарли Чаплина, Вирджинию Вулф, Томаса Лоуренса (Лоуренса Аравийского ах...). Занимал пост заместителя государственного министра авиации, сам пилотировал самолет.
тут о нем подробнее.
Ещё портрет Сарджента (1913 или 1923 год?) и фотография. Здесь он немного моложе. Умом я понимаю, что очень красивый мужчина, но сказать ах..., хочется только в отношении первого портрета.
Отрывок из автобиографии Чарли Чаплина.
".....Кстати, несколько слов о сэре Филиппе Сассуне. Во время войны он был секретарем Ллойд Джорджа. Это была очень колоритная фигура — человек примерно одного со мной возраста, очень хорош собой, хотя внешность его была несколько экзотична. Он был членом парламента от Брайтона и Хоува. Несмотря на то, что Филипп был одним из самых богатых людей в Англии, праздность его не удовлетворяла, он много работал и жил очень содержательной, интересной жизнью.
Когда я только познакомился с ним в Париже, я как-то пожаловался ему, что очень устал, что мне не хочется видеть людей, а нервы у меня напряжены до такой степени, что даже цвет стен в отеле меня раздражает. Он рассмеялся:
— А какие тона вы предпочитаете?
— Желтые и золотистые, — ответил я шутя.
Он пригласил меня поехать к нему в его поместье Лимпне, где я мог бы спокойно отдохнуть вдали от людей. Приехав туда, я, к своему удивлению, увидел, что в моей комнате повешены занавеси в пастельно-желтых и золотистых тонах.
Поместье его было необыкновенно красиво, дом был обставлен очень смело и ярко, но, обладая безукоризненным вкусом, Филипп мог себе это позволить. Я вспоминаю, какое впечатление произвели на меня комфорт и роскошь, окружавшие меня в его доме: плитки, на которых еда оставалась горячей на тот случай, если мне вдруг среди ночи захочется есть; по утрам двое рослых лакеев подкатывали к моей кровати целый кафетерий с обширным выбором американских каш, рыбных котлет и яичницы со свининой. Я как-то обмолвился, что с тех пор, как приехал в Европу, стал скучать по американским пшеничным лепешкам, — и пожалуйста, мне их подавали тоже, прямо в кровать, горячими, с маслом и кленовым сиропом. Это было похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи».
Сэр Филипп расхаживал по дому, отдавая распоряжения по хозяйству, и при этом постоянно держал руку в кармане — он перебирал пальцами жемчуг, принадлежавший его матери; это была нитка длиною больше метра, а каждая жемчужина — величиной с ноготь большого пальца.
— Я их всегда ношу с собой, чтобы они оставались живыми, — пояснил мне сэр Филипп.
Когда я как следует отдохнул, сэр Филипп пригласил меня поехать вместе с ним в госпиталь, где лежали инвалиды войны — неизлечимые больные со спастическим параличом. Невыносимо грустно было смотреть на эти молодые лица, зная, что у них потеряна всякая надежда на выздоровление. Один юноша, у которого были парализованы конечности, пытался писать картины, держа кисть в зубах — это была единственная часть тела, которой он мог управлять. У другого больного кулаки были так крепко сжаты, что приходилось давать наркоз, когда хотели обрезать ему ногти, чтобы они не врастали в ладони. Некоторые больные были в таком ужасном состоянии, что мне даже не позволяли на них взглянуть, но сэр Филипп навещал всех.
Из Лимпне мы вместе вернулись в Лондон, в его дом на Парк-лейн, где он с благотворительной целью открывал ежегодную выставку живописи «Четырех Георгов». У него был великолепный дом с оранжереей, в которой понизу сплошным ковром были посажены голубые гиацинты. Впрочем, когда я в следующий раз туда пришел, вместо голубых гиацинтов там цвели уже какие-то другие цветы. ..."
