Это цитата сообщения FRAY_TATIANA Оригинальное сообщение
Дневник дня
Мемуары Марты Хиллерс "Женщина в Берлине" - взгляд на события мая 1945 года с другой стороны
Марта Хиллерс (Marta Hillers) - немецкая журналистка, которая начала вести свой дневник 20 апреля 1945 года в дни штурма Берлина советскими войсками
Мемуары М. Хиллерс были сначала изданы в 1954 году на английском языке, анонимно. Её знакомый, немец Курт В. Марек (Kurt Marek), издал книгу в Соединённых Штатах.
Хиллерс вышла замуж в 1950-х годах, в Швейцарии, и оставила журналистику. Это было во франкоговорящей Женеве, где Хиллерс обосновалась. Мемуары были встречены противоречиво, не имели хороших продаж, возможно, потому что чувствовалось, что работа Хиллерс принесла позор на немецких женщин, потому что критика российских солдат, как чувствовалось, была преувеличена.
Марта Хиллерс никогда не была общественной фигурой и не согласилась на новое издания из-за обвинений в загрязнении чести немецких женщин и активной антикоммунистической пропаганды.
Повторно издали дневники после смерти Хиллерс в июне 2001 в возрасте 90 лет, в Берлине.
Вторник, 1 мая 1945 года, 15 часов. Ретроспективно про субботу, воскресенье, понедельник.
С 28 апреля, когда я писала я последний раз, прошло 3 дня, которые были полны до краёв замечательными вещами, картинами, страхами, чувствами, так что я даже не знаю, с чего начать, что писать. Каждая минута жизни оплачивается дорого. Шторм уходит от нас. Дрожащие листья в вихре, мы не знаем, куда это ведёт нас.
Вечность прошла с субботы. Сегодня вторник, и 1 мая, и всё ещё война. Я сижу в кресле, в передней комнате. Передо мной на кровати лежит господин Паули, субквартирант вдовы и отпущенный домой фолькштурмовец. В субботу во второй половине дня он неожиданно проскользнул, со свёртком масла в 16 фунтов, замотанным в полотенце, под мышкой. Теперь он болен, у него невралгия.
Ветер свистит через плохо забитые картоном окна, дёргает лоскуты так, что они тарахтят, блики дневного освещения проникают вовнутрь. В комнате то светло, то темно; всегда горько и холодно. Я закуталась в шерстяное одеяло и пишу холодными пальцами, в то время как господин Паули спит, а вдова бродит где-то по дому в поисках свеч.
Снаружи слышна русская речь. Иван говорит с его лошадью. Они гораздо приветливее с лошадьми, чем с нами, у них тогда получаются хорошие тёплые голоса, говорят прямо-таки человечно с животными. Где-то играет гармонь.
Взгляд между щелей из окна. Внизу бивак. На тротуаре лошади, машины, ящики с сеном и зерном, растоптанный навоз лошадей, коровий навоз. У дороги возле ворот горит маленький огонь, кормящийся обломками стульев. Вокруг сидят Иваны в куртках из ваты.
Мои руки дрожат. Ноги - это лёд. Вчера вечером немецкая граната разбила нам последние стёкла. Теперь квартира совсем открыта восточному ветру. Хорошо, что не январь.
Между дырявыми стенами мы ходим туда-сюда, прислушиваясь боязливо к тому, что снаружи, стискиваем при каждом звуке зубы. Сломанная задняя дверь уже давно больше не баррикадируется, открыта. Мужчины постоянно забегают через кухню, через проход в обе комнаты. Полчаса назад там был кто-то совершенно незнакомый, настойчивый, хотел меня. Прогнали. Кричал угрожающе: «Я ещё вернусь».
Чем назвать изнасилование? Когда я выговорила впервые громко это слово вечером в пятницу в подвале, оно обдало мне льдом спину. Теперь я могу уже думать и писать спокойной рукой, я произношу его для себя, чтобы привыкнуть к звукам. Двое в субботу около 15 часов били кулаками и оружием в дверь главного входа, сурово шумели. Вдова открыла. Она дрожит каждый раз возле дверного замка. Два старика, шатались пьяные. Они ударили автоматом в последнее невредимое стекло в прихожей. Дребезжа, обломки упали во двор вниз. Тогда они сорвали штору затемнения. Один хватает потом меня, уводит меня в переднюю комнату, после того, как он сбил вдову с дороги. Другой обосновывается у главного входа, безмолвно, с автоматом.
Меня ведёт пожилой человек с серой щетиной на подбородке, он пахнет водкой и лошадьми. Дверь он тщательно затворяет за собой и ворчит, когда не находит ключ в замке. Он вовсе, кажется, не видит свою добычу. Глаза и зубы твёрдо стиснуты. Никакого звука. Только слышно как, треща, рвётся нижнее бельё, хрустят невольно зубы. Последние мои целые вещи. Вдруг палец у моего рта, смрад клячи и табака. Я раскрываю глаза. Умело меня прижимают чужие руки. Смотрю в глаза. Тогда он роняет на меня из его рта осторожно накопленную слюну в мой рот.
Застой. Не отвращение, только холод. Позвоночник замерзает, ледяные призраки вращаются вокруг затылка. Я чувствую, как скольжу и падаю, глубоко, сквозь подушки насквозь. Тону в земле где-то.
Снова смотрю в глаза. Чужие губы открываются, жёлтые зубы, передний зуб наполовину щербатый. Углы рта поднимаются, маленькие складки, как лучи возле уголков глаз. Он улыбается.
Он выкладывает что-то, прежде чем уйти, из кармана брюк, безмолвно кладя на ночной столик, двигает кресло в сторону, захлопывает за собой дверь. Оставленное: открытая коробка с несколькими папиросами. Моя зарплата.
Я встаю, кружится голова, тошнота. Разорванное падает мне на ноги. Я прошаталась к прихожей, мимо всхлипывающей вдовы мимо в ванную. Рвота. Зелёное лицо в зеркале. Я сидела на краю ванны, не решалась ополоснуться. Потом сказала громко - Чёрт! И приняла решение.
Абсолютно ясно: сюда должен придти волк, который удержит подальше от меня других волков. Офицер, как можно более высокого ранга, комендант, генерал, любой, которого я смогу получать. К чему, иначе, мне мой ум и мои небольшие знания языка?
Как только я снова смогла ходить, я взяла ведро и пошла вниз на улицу. Прогуливалась неторопливо вверх и вниз, высматривая дворы, посмотрела вокруг, возвратилась снова в дом. Я приготовила фразы, с которыми я могла бы обратиться к офицеру; обдуманные, так, чтобы не выглядеть слишком жалко и чтобы понравиться. Я снова чувствовала себя физически лучше, теперь я как-то действовала, что-то планировала и хотела, я больше не была немой добычей.
Полчаса ничего, т.е. никаких звёзд. Я не знаю их знаки различия и степени, только знаю, что офицеры носят звёзды на шапке и пальто. Однако, я видела только зелёный народ низкого ранга. Я уже собралась сдаться и направилась к нашему главному входу, там открылась дверь в квартире напротив, которая принадлежит своевременно сбежавшему жителю. Украшенный звёздами. Много. С чёрными локонами, хорошо откормленный. Как он увидел меня с ведром, он засмеялся надо мной, заговорит на ломаном немецком: «Ты - женщина?»
Я смеюсь в ответ, засыпаю его моим лучшим русским языком. Он слушает восхищённо свой родной язык. Мы болтаем, дурачимся, причём я узнаю, что он - старший лейтенант. Наконец, мы договариваемся встретиться сегодня вечером, в 19 часов, в квартире вдовы. До тех пор он имеет обязанности по служебным делам. Он назвал себя Анатолий такой-то, - украинец.
«А Вы точно придёте?»
Он, укоризненно: «Совершенно определённо, и так быстро, как смогу».
Сначала появился около 17 часов другой, уже почти позабытый: Петька из прошлой ночи, Петька с волосами щёткой и заиканием Ромео. Он приводит двух приятелей, которых он представляет нам как Гриша и Саша. Они уже сидят все трое вокруг нашего круглого стола, как мальчики, которые были приглашены к лучшим людям. Только Петька ведёт себя, как будто бы он тут дома, демонстрирует меня другим с очевидной гордостью владельца. Трое потягиваются на креслах, хорошо себя чувствуют. Саша ставит бутылку водки. Гриша выкладывает на кусок «Правды» (титульная страница, к сожалению, старый номер) сельди и хлеб. В заключение хозяин Петька зовёт к стаканам. Он наливает, бьётся кулаком по столу и командует: «Выпить надо!»
Выпивают.
Вдова и я - а также субквартирант, которому внезапно стало лучше, господин Паули, уволенный фолькштурмовец - должны садиться за стол с ними, должны пить с парнями. Петька ставит перед каждым из нас стакан, тёмный, влажный хлеб на столешницу, делит потом незамедлительно на отполированном красном дереве сельди и накладывает нам большие куски на хлеб, причём он подаёт это, как будто бы особенный деликатес.
Вдова пугается, бежит за тарелками. Гриша - тихий с застывшей усмешкой вокруг рта, его голос глубоко скрипит, он следит, чтобы мы получили все равномерно хлеба и сельдей. Маленький, подстриженные наголо Саша улыбается и кивает в разные стороны. Оба из Харькова. Я медленно болтаю с ними, перевожу между господином Паули и русскими. Мы пьём за здоровье друг друга. Сибиряк Петька радостно шумит.
Я прислушиваюсь снова и снова к двери и посматриваю на маленькие дамские наручные часы на руке Саша. Ежеминутно я ожидаю Анатоля, приглашённого старшего лейтенанта - со страхом, так как я опасаюсь ссоры. Петька силён и чисто вымыт, но примитивный и низкий по званию, никакая защита. От старшего лейтенанта, напротив, я ожидаю получить, что бы на меня распространялось табу. Решение для меня окончательное. Приходит же кое-что на ум, когда приходит время. Я ухмыляюсь про себя, чувствую себя как актёр на сцене. Я сама себе кажусь чужой. Все чувства кажутся мёртвыми. Только жизненный инстинкт живёт. Они не должны разрушить меня.
Тем временем Гриша представлялась как "бухгалтер". Наш господин Паули тоже специалист по сбыту на промышленном предприятии, признаёт свою должность как бухгалтер. Гриша и господин Паули выпили оба довольно быстро. Они бросаются на шею друг к другу, ликуют: «Я бухгалтер, ты бухгалтер, мы бухгалтера!»
Первый немецко-русский поцелуй братания попадает в щёку Паули. Скоро Паули уже пьян в стельку, он кричит нам увлечено: «Они, однако, бешеные парни, жизненный сок и сила в этих русских!»
Снова мы опустошаем стаканный круг за интернационализм бухгалтеров. Даже вдова становится теперь бодрой и временно забывает, что на её отполированной столешнице разделываются сельди. (Тарелок не замечает никто из парней). Я пью с соблюдением меры, тайком подмениваю стаканы, хочу удержать мой разум для дальнейшего. Прежде всего, мы в состоянии больного веселья, обе женщины. Мы хотим забыть то, что происходило 3 часа назад.
Теперь Саша и Петька поют что-то меланхолическое, Гриша только гудит. Господин Паули в радостно развязном настроении. Это несколько многовато для него, после того, как он был сегодня утром ещё смертельно больным фолькштурмовцем, до того, как его подразделение благоразумно распустили по домам из-за отсутствия оружия и командиров. Внезапно Паули рыгает, падает ничком и выблёвывает на ковёр. Мгновенно вдова и собухгалтер Гриша тянут его в ванную. Другие покачают головой, внешнее участие... Господин Паули рассыпается на весь остаток дня и, как выявилось потом, на долгое время, в своей кровати, в своей комнате. Парализованная утка. Видать, его подсознание хочет паралича. Его душа невралгическая. Вдова заступается за него и, ведя разговоры о международном положении, массирует ему крестец.
Сумерки, дальний вой фронта. Мы зажигаем свечу, которую принесла вдова, они приклеивают её на блюдце. Скудный светлый круг над круглым столом. Прибывают новые солдаты, к вечеру становится оживлённо. Они толпятся у главного входа и позади в кухне. Мы смелы. До тех пор, пока Петька, Гриша и Саша у нас сидят за столом, ничего не может произойти с нами.
Внезапно в комнате появляется Анатоль, комната наполняется реальностью мужчины. За ним бежит рысью солдат с кухонной посудой, с изобилием водки и круглого, тёмного хлеба под мышкой. Мужчины очень уверены, все в отличном откормленном состоянии, упругие и плотные, в чистых, практически целых формах, с широкими движениями. Они плюют в комнате, сбрасывают со своих длинных мундштуков сигареты на месте, растирают рыбьи кости от сельди, упавшие со стола на ковер и разваливаются широко в креслах.
Анатоль сообщает, что фронт проходит теперь у канала ландвера, и я подумала о пустом, старом Зинзанге: «Трупы лежат в канале ландвера...»
Теперь много трупов будут лежать там. Анатоль утверждает, что в течение последних дней, 130 немецких генералов сдались. Он выкладывает карту Берлина в целлофане из сумки, показывает нам на линию фронта. Это очень точная карта, надписанная по-русски. Смешанное чувство, когда я прошу показать Анатоля то место, где находится наш дом.
Итак, в субботу, 28 апреля 1945, фронт возле канале ландвера. Теперь, когда я это записываю, вторник, 1 мая. Это про нас играет орган. Маслянисто гремят русские авиационные двигатели. Там за школой - органы Сталина, как русские нежно называют их, «Катюша», упомянутые в особенной солдатской песне, не раз воспетые. Катюши ревут резким волчьим воем. Они не выглядят особенно, и просто - ряды стоящих прямо решеток из тонких труб. Все же, они ревут, воют, визжат, так что это почти нам разрывает уши, если мы, находимся недалеко от них. При этом они выплевывают связки языков огня.
При их реве я стояла сегодня утром в очереди за водой. Небо было облачно-кроваво. Центр курится и дымится. Необходимость в воде доводит нас до ручки. Отовсюду люди прибывают сюда ползком, жалкие, грязные гражданские лица, женщины с серыми лицами, старые преимущественно, так как молодые спрятались. Мужчины с бородами, щетины, белые лоскуты капитуляции через плечо - так они стоят и смотрят, как солдаты накачивают ведра для лошадей. Так как у армии есть в любое время преимущество в воде, то это само собой разумеется. Поэтому никаких споров.
Вокруг на садово-огородных участках - бивак под деревьями в цветах. Орудия наехавшие на грядки. Перед садовыми домиками спят русские. Другие кормят лошадей, которые нашли убежище в садовых домиках. С удивлением мы видим много девочек-солдаток в гимнастерках и в беретах со звездой, очевидно, членов регулярной армии, большей частью юных, маленьких, твердых и гладко причесанных. В кадках они стирают белье. Рубашки и женские рубашки танцуют развешанные как полотна. И об этом вдали ревут органы, и черный чад стоит как стена в небе.
Так было вчера, так и сегодня. Сегодня я натолкнулась на обратном пути на господина Гольца, верящего в партию до самого конца. Теперь он приспособился. Он дал мне маленькую тетрадь, немецко-русский солдатский словарь, сказал, что он мог взять их еще больше. Я уже изучила его. Масса очень полезных слов - таких как шпик, мука, соль. Другие важные слова как "страх" и "подвал" отсутствуют. Также слово "мертвый", в котором я не нуждалась тогда в моей поездке, и которое отсутствует у меня моем словарном запасе. Я обычно заменяю это на вполне понятное "испорченный", которое подходит для много еще чего другого (прим. - изнасилование). В этом словаре есть выражения, которые нам не нужны при всем желании их применить, типа – «руки вверх!» и «стоять!». Самое большее, что могло бы произойти, это когда к нам бы обратились с ними.
Теперь снова, к субботе 28 апреля, вечер. До 20 часов Петька был с нами. Что-то служебное отзывало этих 3 парней. Петька пробурчал что-то про скорый повторный приход, но так, что бы старший лейтенант не услышал этого. При этом он выжимал мне снова пальцы и пыталась смотреть мне в глаза.
Впрочем, как странно незначительно действие звезд офицера на команду. Я была разочарована. Никто не чувствовал себя обеспокоенным в своем уюте рангом Анатоля. Анатоль сидел также очень мирно, смеялся и болтал с другими, подавал им наполненные стаканы и позволял забирать кухонную посуду. Мне как то страшновато за мое табу. Принятая у нас прусская военная иерархия, очевидно, не работает здесь. Украшенные звездами не происходят ни из какого особого социального слоя, и ни в коем случае, не выглядят соответствующими этому происхождению и соответствующим образованию. У них нет особенного кодекса чести и никакого другого отношения к женщинам. Западноевропейские традиции благородства и любезности вовсе не задели Россию.
Насколько я знаю, никаких турниров, никаким миннезингеров, никаких трубадуров. Откуда они должны все это иметь? Они все из крестьянских мальчиков. Также и Анатоль один из них. Хотя мой русский язык недостаточен, из-за ограниченного подбора слов и речевых навыков, но я смогла бы определить профессию или уровень образование. Я не могла говорить о литературе или искусстве еще пока не с кем. Все же, я чувствую, что эти парни при всей своей громкости внутри неопасны для меня, что это простые, неизбалованные мужчины, дети народа.
Все-таки Анатоль – особый, изобильно сочный мужчина в 2 полцентнера. Вероятно, действует вес, если звезды лейтенанта отказывают. Мое решение, во всяком случае, не поколебалось. Анатоль ведёт, как комета хвост, молодых людей за собой, мальчишек-солдат, которые нашли убежище все вместе в этой покинутой квартире. Правильный ребенок в том числе; маленькое лицо, строгий, собранный взгляд черных глаз - Ваня, 16 лет. Вдова тянет меня в сторону и шепчется, тот это может быть он, с той ночи на лестничной площадке – у него такое же маленькое, гладкое лицо, и такое же тонкое тело. Однако, Ваня не даёт никаких знаков для распознавания, да и, пожалуй, не имел причины, так как он не видел женщину, которую он брал с неуклюжим видом мальчика, только чувствовал. Все же мне кажется, как если бы он знал, кто она; так как он слышал ее голос, вдова рассказала мне, как она плакала и попросила. Во всяком случае, Ваня следует за вдовой как маленькая собачка, приносит ей свежие стаканы сюда и моет использованные.
Я пила этим вечером много, хотелось пить много, напиться, что мне удалось. Поэтому пробелы в памяти. Я нашла Анатоля рядом со мной, его оружие и вещи вокруг кровати расшвыряны... Много кнопок и сумок... Любезный по-детски... Но как бык, бык... Я думала, что являюсь бесчувственной потрясённой куклой, деревяшкой...
Внезапно кто-то появился в темной комнате, и начал сверкать карманный фонарь. Анатоль прикрикнул сурово, угрожает кулаками, и тот исчезает... Или я грезила об этом?
На рассвете Анатоль стоял в комнате, в то время как лучи красного цвета ворвалась в комнату и вздрогнули о желтые обои. Слышим, как Катюши ревут, между тем Анатоль вытягивает руки и говорит: «Петух поёт», услышав, как запел кран. И действительно слышно, как кран, при отсутствии канонады каркает внизу.
Когда Анатоль ушел, я встала немедленно, умылась в ванной скудными остатками водным, ободрала стол, смела остатки, хвосты сельди, навоз, свернула ковер и отправила его вверх на шкаф. Посмотрела в боковую комнату вдовы, поправила накидку на диване в закутке ее субквартиранта, и нашла обоих храпящими. Свистело из-под ледяных лоскутов картонной крышки в окнах. Я чувствовала себя освеженной и отдохнувшей за 5 часов глубокого сна. Небольшая боль в волосах; но не больше.
Я подсчитала, что было воскресенье, 29 апреля. Но воскресенье - это такое слово для гражданского лица, в настоящее время бессмысленное. У фронта нет воскресенья.
http://lib.rus.ec/b/214089/read#t10