Это цитата сообщения XP0H0METP Оригинальное сообщение
Александр * Верность прекрасной гетеры
Александр и Таис Афинская
Верность прекрасной гетеры
Ольга Эрлер
Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры.
[показать]Имя Александра Македонского до сих пор волнует человечество. О нем пишут книги и снимают фильмы. В романе Ольги Эрлер Александр предстает не только как великий царь, но и как человек, способный на искреннюю преданную дружбу и любовь. Два важнейших в его жизни человека - друг детства Гефестион и прекрасная гетера Таис - остаются рядом с ним, несмотря на жгучую ревность одного и двусмысленное положение другой. Читатель вместе с героями снова переживает знакомые с детства по учебникам истории великие сражения, проходит тяжелый, но незабываемый путь через всю ойкумену - Египет, Вавилонию, Персию, Среднюю Азию, Индию. На его глазах происходят важнейшие события в жизни Александра: победа над царем Дарием, строительство Александрии, заговор ближайших соратников, убийство Александром друга Клита, женитьба на узбечке Роксане, мятеж измученной армии и тяжелейшее ранение в Индии, драматическое возвращение македонцев через пустыню, смерть Гефестиона... Любовь Таис выдерживает все испытания, и оборвать ее может только смерть.
Но еще не любовь — соловьиные стоны.
Не стонать, от любви умирая, — любовь!
Омар Хайям
«Я буду любить тебя всегда».
Тир. Январь — март 332 г. до н. э.
Мир, как известно, тесен, и каждого человека мы встречаем в жизни по крайней мере два раза.
Парменион захватил вдову Мемнона Барсину вместе с казной и другими персидскими аристократками в Дамаске и предложил Александру в подруги. Ее отец Артабаз был сыном царской дочери. Таким образом, Барсина была «подходящих» царских кровей и совмещала в себе две культуры: знала два языка, 10 лет своего детства-юности прожила при дворе Филиппа в Македонии, где в свое время нашел приют ее отец. Она была старше Александра на несколько лет и к моменту их новой встречи имела четверых детей. Александр прекрасно помнил ее по прошлой жизни и решил, что Барсина идеально подойдет для своей роли — не мешать и не создавать проблем. В ней была замечательная хамелеонская черта — она идеально вписывалась в предложенные обстоятельства и подстраивалась под любые характеры. Чувства не играли в ее жизни большой роли, кроме одного — себялюбия. Александр поблагодарил Пармениона за заботу и принял подарок.
Персиянка уже присутствовала на паре вечеринок с Александром и больше не была ни для кого новостью и темой для живейшего обсуждения. Судьбе было угодно, чтобы Таис пропустила тот момент, когда в жизни Александра появилась Барсина. Они еще не сталкивались, и афинянка о ней ничего не знала.
Так, полная самых добрых ожиданий, ничего не подозревая, Таис входила на пир в шатер, здороваясь и улыбаясь. Она привычно мельком взглянула на Александра и спокойно отвела глаза, но вдруг что-то смутило ее, и ей пришлось бросить еще один взгляд в его сторону. О, боги, что это?! Рядом на его ложе не привычный Гефестион, а какая-то незнакомая женщина. У Таис застучало в висках. Перед ее мысленным взором застыла картина: персиянка, но одета по-гречески, жмется к Александру (!), кокетливо смотрит из-под бровей, а тот, как ни в чем не бывало, улыбается ей в ответ. Таис зажмурилась, почва закачалась под ногами, мир вокруг закружился в вихре, в ушах загудело, и страшная тяжесть охватила ее. «Скорее бы упасть, тогда мне станет лучше…» — успела подумать Таис.
Очнувшись, Таис увидела склонившихся над ней Птолемея, Леонида, Селевка, Кена. Собрав силы, она прошептала: «Леонид…» (По лицу Птолемея прошла тень.) Тот дал ей глоток вина и отер мокрой рукой лицо: «Что с тобой? Много каталась верхом или женские дела?» — «Да, женские…» — ухватилась она за эту мысль. И тут услышала голос Александра и решительно взялась за руку Леонида: «Скорее уведи меня отсюда». Ненависть моментально вернула ей силы, и она, опираясь на руку Леонида, быстро покинула «праздник».
Таис не отвечала на расспросы фессалийца и думала лишь о том, чтобы дойти до дома и скорее остаться одной.
— Пожалуйста, со мной все хорошо, да, я лягу, да, служанка поможет, иди, иди, пожалуйста.
Таис чувствовала страшное возбуждение, но голова казалась холодной и пустой. Оставшись в одиночестве, она как во сне достала бритвенный нож и, не глядя, с яростью полоснула по запястью. От резкой боли закричала, ее испугал вид брызнувшей фонтаном крови. Таис зажмурилась, ей хотелось, но не получалось зажать порез здоровой рукой.
Леонид ворвался в дом, бросился к ней. Окровавленная Таис, не отдавая отчета в своих действиях, вырывалась из его рук. Только с помощью вбежавших слуг ему удалось скрутить ее, обработать и перевязать рану, и кое-как, с третьего раза, влить успокоительные капли. Таис трясло как в лихорадке, и Леонид долго успокаивал ее, пока она постепенно сама по себе не впала в транс, без всякого выражения глядя в одну точку и раскачиваясь. Когда лекарство подействовало, она уснула и спала неспокойно, всхлипывая и вздрагивая всем телом.
Потрясенный Леонид взял обещание со слуг хранить случившееся в тайне. Приказал передать пришедшему Птолемею и посланнику от Александра, что госпожа спит, и все нормально. Сам же просидел до утра в тяжелых раздумьях, придя к малоутешительному выводу, что не в состоянии ничего понять.
На следующее утро Леонид умело лечил ее рану. (Уж кто, как не мужчины, проводившие жизнь в войнах, разбирались в лечении ран.) Таис же скупо извинилась за беспокойство и попросила не мучить ее расспросами, и все забыть.
— Шрам не изуродует тебя сильно, — Леонид погладил ее холодные пальцы и поцеловал их.
Таис же вспомнила, как их гладил Александр, когда лежал в горячке. Больной, с затуманенным сознанием, он был добр и нежен с ней. Но причиной тому было лишь затуманенное сознание. Она сделала неправильный вывод, впрочем, как всегда. Она ошиблась в своих надеждах. Но не стоит сейчас думать о нем. Ни сейчас, ни…когда — никогда. Хватит врать себе и жить в вымышленном, желаемом мире. Раз уж не получилось совсем уйти из жизни — судьба в лице Леонида вмешалась, не допустила пойти по пути наименьшего сопротивления, — значит, придется жить по-новому. В том мире, каков есть. «Быть умницей». У нее сжалось сердце. «Я обязательно научусь. Только не сейчас, сейчас я слишком устала…» — прошептала она, путая от слабости два мира — действительности и фантазии.
— Ты устала? — переспросил Леонид.
— Что?
— Ты сказала, что устала. Поспи еще, сон — лучшее лекарство от… всего.
Таис подняла на него взгляд, полный отчаяния и досады на ту жизнь, до которой она дошла.
— Не бойся ничего, я с тобой, и все будет хорошо, очень скоро все будет хорошо, все пройдет, и будет хорошо. — Он утирал ей слезы и гладил растрепанные волосы.
— Мне холодно, полежи со мной…
Сколько времени прошло, сколько часов, дней…
«О, Киприда, сколько раз я пыталась убить свою ненужную любовь и вернуться на свои круги. Все будет по-старому. Какой ужас… Сколько раз я искренне старалась жить только своей жизнью — без него. Но что есть моя жизнь без него, если он и есть моя жизнь. У меня нет ничего другого, потому что я сошла с ума. Почему, наконец, не разорвется мое разбитое сердце, почему не придет ко мне смерть и не избавит от этих мук. Какое унижение! Я унизилась до ревности, до крика о помощи. Почему я пристала к этому человеку, как пиявка? Где мое чувство собственного достоинства, здравомыслие, наконец. Зачем я ищу подтверждений его возможного расположения ко мне и игнорирую все подтверждения обратного. Расположенный ко мне человек сейчас со мной рядом и следит за тем, чтобы я не наложила на себя руки. А ведь он так же несчастен, как и я. Только причина его мучений — я, сама измученная другим. Какое несовпадение, какой замкнутый круг. Все так сложно, а хотелось только быть счастливой. Александр, почему, Александр?! Как жаль…» Она не заметила, что плачет.
— Что ты плачешь, детка, — наклонился над ней Леонид. — Что ты хочешь? Что тебе сделать?
— Сделай так, чтобы я умерла...
* * *
Леонид при Таис бодрился и развлекал ее по большей части веселыми историйками из армейской жизни, пересыпая их перлами из речей тупых вояк, желая вытащить ее из той пропасти, в которую она провалилась. Он единственный знал ее тайму, и при нем Таис труднее всего удавалось скрывать свои истинные чувства. Но она старалась гнать мысли и воспоминания, старалась смириться со своим жизненным поражением и крушением всех надежд. Как долго она надеялась! Что делать, надежда умирает последней, трудно умирает, отчаянно сопротивляется. Наверное, ее можно убить только вместе с душой.
Надежда… В наказание за то, что Прометей дал людям небесный огонь и люди вышли из-под власти богов, боги создали женщину по имени Пандора — «всеми одаренная», задуманную как орудие отмщения людям. Бессмертные подарили Пандоре ящик, заключавший в себе все земные беды и страдания. На самом его дне лежала надежда. Неосторожная Пандора раскрыла роковой ящик, и дары богов вылетели в мир людей, до этого не знавших несчастий и болезней. Лишь надежда зацепилась, задержалась на дне… Да только не Пандора виновница всех бед на земле, а боги! Почему они преподнесли ей такой подарок? «Надеюсь вопреки надежде», — говорит пословица. Вот и Таис так долго надеялась напрасно.
Сколько раз хотелось Таис отбросить ложь, условности, их дурацкий тон общения друг с другом, подойти к Александру и сказать: «Я люблю тебя. — Давно? — Целую вечность и полтора года, с той минуты, как увидела тебя в залитом солнцем Эфесе.
Почему я тебе не нужна?»
* * *
[показать]Таис все же переселилась поближе к пульсу жизни: в стан прачек и швейников, сопровождавших армию, — своего работодателя, но не в самый лагерь. Ей не хотелось видеть Александра — с глаз долой, из сердца вон. Хотя сердце считало по-своему, а ему, как известно, не прикажешь. Но Таис твердо решила приказать. Приказать смириться с тем, что жизнь такая и не может быть другой — ни за что и никогда. Она приказывала себе, что надо хоронить своих мертвецов — в данном случае, свою убитую любовь. Что надо учиться жить другой жизнью, а не биться до потери сознания головой в закрытую дверь. И быть счастливой в другом — только в чем? Что счастье начинается с нее самой, а не с кого-то или чего-то вокруг. Что преступно так терзать свою несчастную душу — для души надо оставлять радости, а трудности должна преодолевать голова. Все эти и многие другие хорошие мысли она повторяла, как молитву, день за днем, пытаясь ими вытеснить неотвязные мысли об Александре. Она упрямо решила опровергнуть истину о том, что в противоборстве разума и чувства всегда побеждает чувство.
Иногда у нее неплохо получалось «быть умницей», и она на какое-то время переключалась на что-то — книгу или дело, — но вдруг обрывок какого-то видения, воспоминания, какая-то фраза Александра проносилась в ее мыслях, и вся система обороны рушилась в миг.
Уже несколько недель она упорно избегала встреч с ним.
… Александр устроил редкий в последние месяцы ужин для друзей. Конечно, пригласил Таис, ведь они встречались только на пирах. Увидя Птолемея без нее, царь подошел к нему:
— А где же Таис?
— У нее болит голова.
— Голова? — крайне удивился Александр такой явной отговорке.
Птолемей пожал плечами и развел руками, мол, сам ничего не понимаю.
— Что-то серьезное?
Птолемей повторил свой бессильный жест.
Александр решил, что расспрашивать бессмысленно, вернее, все и так понятно. Понятней некуда. Она не хочет. Она-не-хочет. Надо с этим считаться. (Здесь ему хотелось поставить знак вопроса, хотя было ясно, что надо ставить точку.) Он вернулся к Гефестиоиу, тщательно пряча свое разочарование.
Он видел ее вечность, вечность назад…
… Через пару дней он все же не выдержал и решил зайти к Таис, на минутку, ничего не значащий визит вежливости. Может, что-то прояснится. Вместо обеденного перерыва, который он проводил в лагере, поехал к ней. Но Птолемей опередил его.
— Будешь есть? — спросила Таис Птолемея вместо приветствия.
— Спасибо, я уже. Очень мало времени, не хотелось бы тратить на еду, мне надо возвращаться на мол, будь он неладен.
— Ну что там нового?
— Все малоприятные вещи. Западный ветер — нежный Зефир, тут что-то не очень нежный. Опять штормило и разрушило часть построенного. Тиряне совсем обнаглели, подплывают на лодках, обстреливают строителей. Снаряды, дротики, стрелы — все долетает, Александр приказал строить заграждения от них. Люди гибнут, Александр раздражен, так с ним тяжело, черный как туча…
— Я не могу больше этого слышать! — вдруг воскликнула Таис.
Птолемей удивленно посмотрел на нее и нахмурился.
— Но, Таис, что с тобой? Это моя жизнь, нас всех. Это то, чем занято мое время, моя голова!
— Извини, извини… Я не это имела в виду. Я виновата, извини, Птолемей! — В знак раскаяния она быстро обняла его и поцеловала несколько раз. Птолемей не преминул воспользоваться этим редким порывом. Он сжал ее и осыпал страстными поцелуями быстрее, чем она успела увернуться.
«О, Афина, ему нельзя класть палец в рот…» «Пожалуйста, пожалуйста, только не отстраняйся!» «Он совсем… соскучился по любви, одичал… Надо же было так оплошать!»
«Пожалуйста, позволь мне…»
«Он знает ко мне подход, негодяй».
«Не упирайся, умоляю, расслабься, детка. Вот так-то лучше, о, великие боги, как же ты меня возбуждаешь! Нет, еще не сейчас».
«Нет, еще не сейчас…»
«Спокойно, думай о чем-то… мерзком — об осаде. О, сокровище мое, вот такой ты мне нравишься! Мы откроем замочек и выпустим на свободу настоящую Таис — не эту грустную недотрогу. Я знаю, что ты любишь! А как я люблю! Очень хорошо, моя умница, ты — прелесть, ты — великолепна… О, великий Зевс!»
«О, великий Зевс!»
В это время к палатке подошел Александр, остановился, прислушался.
— Та-а-а-к, значит, голова уже не болит. Что ж, очень хорошо, — развернулся и быстро пошел обратно. — Передайте Селевку, что я сам возглавлю поход в Ливан. Завтра на рассвете. Пусть его люди будут готовы, — бросил он своим адъютантам.
* * *
[показать]Таис болела «животом». Болезнь была полуправдой-полуотговоркой для Птолемея. Они сидели по-семейному рядышком, ее голова — у него на плече, когда неожиданно вошел Александр. Таис медленно подняла взгляд и поэтому пропустила вспышку в глазах Александра. Ее саму поразило то спокойствие, которое она ощущала. Ничего не дрогнуло, не шевельнулось, не оборвалось. Как будто она в сто первый раз играла сцену в привычном спектакле. Она не стала разбираться, откуда в ней эта сила — от слабости ли, летаргии ли, какая разница. Главное, и дальше сохранять спокойствие, держать паузу и не отвечать на задиристость врага, как говорил Неарх.
Птолемей же ощутил горячий прилив удовольствия от того, что в чем-то обошел Александра, что именно ему на плечо кладет Таис свою головку — не всегда понятную, но всегда прекрасную.
— Жаль, что помешал идиллии двух аркадских пастушков, — сказал Александр вместо приветствия.
И все же этот негодяй, этот эгоист, этот лицемер-притворщик умудрился довольно быстро «оттеснить» Птолемея от Таис, так, что они стали — вместе, а Таис — одна и по другую сторону рубежа. Александр заговорил Птолемея. Вот они уже смеются вместе, Александр обнимает Птолемея за плечи, а тот — на седьмом небе, его улыбка предназначается уже не Таис, а Александру. Он разъединил их такое непрочное, редкое единство и с чувством достигнутого успеха вскользь поглядывал на Таис. А она с равнодушием покорившегося судьбе человека принимала происходящее, как данность.
Александр послал к Сисигамбис, матери Дария, за кошкой, полечить живот Таис. Вот уже кошка, урча и мурлыкая, лежит на больном ее животе, греет и успокаивает. А кошка красавица, из редкой породы ванских кошек — белоснежная и с разноцветными глазами: голубым и зеленым.
— Кошку зовут Персия, но дело свое знает. Если ты считаешь, что ее имя оскорбляет твои национальные чувства, называй ее Элладой.
Таис по-прежнему не реагировала на его манипуляции, слабость оказывала ей в этом помощь. А Птолемей поддался. С чувством собственной избранности, гордый доверием государя, он отправился выполнять какое-то поручение царя, нисколько не сомневаясь в его важности и срочности. Они остались одни. Что ж, Александр, ты выбрал и подготовил поле для битвы. И 
[показать]эффект неожиданности произвел ты. Что дальше, великий стратег?
— Что ты такая неигривая сегодня?
— У меня нет сил играть в твои игры.
— Хорошая отговорка, умная.
Он сел на корточки перед ней, опершись на ее колени, привалившись к ним всем телом так, что ее ноги упирались в его грудь. Таис чувствовала его тепло и тяжесть, его мужскую сильную плоть. Опаловые глаза смотрели скептически-проникновенно, или, другими словами, нагло и вызывающе, в двух пядях от ее лица. Это был удар тяжелой артиллерии — «ворона». Но она решила побороться.
— Я не уйду, пока не загоню этого зверя.
— Что это? — проговорила она с невозмутимой улыбкой мраморной статуи.
— Я не уйду, сказал я себе, пока она не перестанет быть «букой» и не улыбнется мне. И вот…
— Я улыбнулась. Подумать только, — насмешливо парировала она, — опять получилось по-твоему.
— Да, какая тоска, все одно и то же. Почему ты не принимаешь мои приглашения и лишаешь меня своего общества? — спросил он по-прежнему шутливо.
— Потому что в моем обществе нет удовольствия.
— Ты теперь навсегда сделалась «букой»?
— Да, видимо, тебе придется поискать другое приятное общество.
Таис хотелось сказать «ты нашел», как о свершившемся факте, но она сдержалась и решила не падать так низко.
— Надеюсь, ты шутишь? Мур-р-р… — он помурчал вместе с кошкой. — Наш разговор напоминает мне детство. — Он интуитивно переводил разговор в другое русло. — Когда мне было лет 11, а сестре Клеопатре — 10, она тоже обижалась и так со мной разговаривала. Теперь ты напомнила мне ее еще и этими капризами.
— Я разве на нее похожа?
— Нет, абсолютно. Она похожа на меня. Просто я испытываю к тебе схожие чувства.
— Я тебе ее заменяю?
[показать]Даже отчужденный непривычный иронично-вызывающей интонацией, ее голос волновал Александра, как всегда. Он любил звук ее голоса и был рад, что снова слышит его. Ее афинское слегка шипящее «с», повышающаяся мелодика в конце фразы, то, как она вдыхала…
— Нет, ее нельзя заменить. Ты мне напоминаешь очень хорошее время — Гефестион из этого времени, и многое хорошее, лучшее во мне и в моей жизни. Когда все — впервые. Когда ты каждый день ожидаешь счастья и получаешь еще больше, чем ожидаешь. Это — святое, понимаешь, о чем я говорю?
— Как будто ты вдруг открыл глаза и увидел мир впервые. — Она поняла его.
— Да. Именно так. Первый уникальный раз, прекрасное начало всего. Клеопатра осталась там.
— Но она же есть, и вы увидитесь.
— Если это случится, то это будут другие Александр и Клеопатра. Той жизни больше нет.
— А Гефестион?
— А Гефестион есть, какой молодец, да, ему удался этот фокус. Он — чудесное исключение. — Александр улыбнулся кротко и счастливо.
— Какая она, Клеопатра?
— Умница, каким мне не быть, несмотря на то что ее пол для нее большое препятствие. Сильней меня — ибо она воюет с мамой, а это похлеще, чем с Дарием. А может, ей все легче, потому что разум преобладает в ней над чувствами. Как она спокойно отнеслась к своему замужеству! Хотя царские дети по любви не женятся.
— А как же твои родители?
— Исключение. Ну, а чем кончился этот брак по страстной любви? Любовь и власть… Любовь к власти оказалась сильнее любви. В борьбе за власть… друг над другом погибла любовь. — Александр задумался, рассеянно отвел глаза.
— Ты часто вспоминаешь дом и семью?
— Нет. Некогда думать о прошлом. Ну что, мы помирились? — вернулся он к началу разговора. — Придешь ко мне на пир?
— Я не в настроении. — Таис снова насторожилась.
— Кто тебя обидел? Мы оторвем негодяю голову, — он снова говорил в шутливом тоне, который она не могла переносить. — Не хочешь больше со мной дружить?
— Я хочу уехать…
— Куда уехать, враг вокруг, — не понял он.
— В Афины, — неожиданно для себя самой сказала Таис.
— В Афины?! — Александр изменился в лице и в полном смятении пересел на стул. — Ты шутишь?
Таис отметила, что этот вопрос он задал уже во второй раз.
— Ты не хочешь в Египет, ты не хочешь в Вавилон, в Сузы, ты хочешь в Афины? Что ты там забыла? Как можно не хотеть увидеть мир, если есть такая возможность?
— Не в том дело. Меня влекут чужие страны, но мне не хватает людей, которым я нужна, близких…
— Тая, я не верю своим ушам. Твоя дверь увешана венками в знак любви и почитания. Нет такого мужчины на свете, который бы отказался быть тебе «близким», нужным и всем, что бы ты ни выдумала!
— Есть, ты, например, — быстро вставила Таис.
— Я — не в счет… С другой стороны, что я делаю все время? Я стою на коленях и умоляю тебя прийти ко мне на ужин. И ты еще никому не нужна… Откуда у тебя эти мысли? От сидения на одном месте? Меня самого угнетает эта осада, ненавижу долгие остановки. — Он вдруг сделал Тир причиной своей досады и, так странно закончив свой монолог, на время погрузился в себя. Но потом вспылил снова:
— У меня хандра, я не в настроении, — передразнил он ее. — Что у тебя в голове, — он ткнул ее пальцами в лоб, — тебе туда надо кошку положить…
— Ты говоришь не о том, — наконец тихо сказала Таис.
— Ты выбрала не лучшее время подбрасывать мне новую тему для размышления.
— Вот потому-то я и хочу в Афины.
Александр смотрел на нее исподлобья.
— В Афины… На то время, пока я буду думать, надеюсь, останешься ждать здесь, — саркастически заметил он после долгой паузы и вдруг воскликнул: — О чем мы говорим! И как мы говорим друг с другом?!
— Да нет никаких «мы», есть я и ты, и пропасть между нами.
— О чем разговор, — опять воскликнул он и прижал руки к груди, — объясни мне на пальцах. Я ничего не понимаю… — Он взял ее руку, которой она нервно гладила безучастно мурлыкающую равнодушную кошку.
— Мы живем в разных мирах, — сказала Таис и высвободила свою руку.
Разговор принимал опасный поворот. Это уже произошло.
— Я так не думаю. Просто сейчас я занят другими делами. Ты обиделась, что я не появлялся?
— Нет, не на это… — Она пожала плечами.
— Значит, все-таки на меня? Но ты же понимаешь, за всем нужен глаз да глаз. Этим бараньим головам ничего нельзя доверить. У нас война как-никак.
— Война — это война, а я — это я.
Александр хотел рьяно возразить и уже открыл было рот, но быстро передумал и решил, что будет умнее повиниться и попытаться замять дело.
— Да, я виноват, я должен был уделить тебе время, ты права…
Таис раскусила его хитрость и усмехнулась.
— Да нет. Ты мне ничего не должен. Никто — никому — ничего — не должен.
Александр замолчал. Он, конечно, понимал, куда клонит Таис, и ему нечего было сказать. Он ограничен своей ролью и не может продолжать этот разговор, не разрушив ее рамки. Настало время выбрать, под какими знаменами ты стоишь. Их отношения, скованные условиями игры, окончательно зашли в тупик. А виноват он один. Ведь это он решил принести ее в жертву. Он — ее палач. Он хотел убрать ее, исключить из своей жизни. А когда она начала это делать сама — уходить из его жизни, — забеспокоился, задергался.
— Но ты все-таки пошутила про Афины? — спросил он с надеждой.
— Ах, как же тебе хочется все обернуть в шутку! Но живыми людьми не шутят! — Голос Таис дрогнул.
Таис поняла, что она на пределе, сейчас разрыдается, и стала прогонять Александра: «Пожалуйста, иди, иди, пожалуйста…» — и отталкивать его. Он же схватил ее за руки. Таис вскрикнула и стала испуганно вырываться. Александр поднял рукав, сдвинул браслеты, которыми она прикрывала затянувшийся шрам, и убедился в верности своей страшной догадки.
— Моя бедная девочка… моя родная девочка… — Он сжал ее в объятиях и осыпал поцелуями. — Я таки довел тебя, о, Великий Зевс…
Все те оборонительные сооружения, крепостные стены с бойницами, которые Таис возводила вокруг своей души так долго и трудно, рухнули в ту секунду, когда руки Александра обвили ее тело.
Таис и Александр
[показать]
Как долго и горячо мечтала она, чтобы нашли они путь друг к другу, чтобы полюбил он ее так, как она любит его. Представляла, как прекрасно будет их соединение. Но все оказалось совсем по-другому — не было ни легкости, ни чувства освобождения, наоборот, она ощущала себя совершенно разбитой и раздавленной тяжестью пережитого. Александр тоже не производил впечатление человека, с плеч которого упала гора. Он был полон угрызениями совести и осознанием запутанности ситуации. Этот узел человеческих отношений не разрубишь так просто ударом меча.
— Я так виноват! Я тебя ужасно измучил. Все это было… неправильно. А может, так все и должно было быть. Я не знаю. Но мне очень жаль… — Он теребил и целовал ее пальцы.
— Все будет хорошо.
— Я не знаю, смогу ли я дать тебе то счастье, которое ты заслуживаешь. Видишь, какой я… жестокий, всех ломаю, подчиняю… Я и тебя могу сломать, совсем того не желая.
— Я все от тебя вынесу.
— Меня трудно любить.
— Это моя жизнь…
— Как грустно сказано…
— Настоящее всегда грустно, — ответила Таис непонятной фразой, но Александр понял. Он взял ее руку, целовал запястье.
— Когда я думаю о том, как люблю тебя, у меня сердце останавливается от боли и страха.
— Все будет хорошо, просто все очень быстро… поменялось. Мы еще не осознаем, что происходит, иначе почему бы я плакала? Я так оглушена счастьем, что у меня нет сил радоваться.
— А мне еще рано… — мрачно произнес Александр.
Он нехотя поднялся. Потом опять присел к ней, прижался головой к ее груди, тяжко вздыхал, целовал и покусывал ее руку, сам того не замечая.
— Великие боги, кто-нибудь, помогите мне! Молись за меня, пожелай мне удачи… Я вернусь… — И ушел.
И ушел!
Его долго не было. Возбуждение и волнение, владевшие Таис, достигли предела. Она вслушивалась в звуки ночи — отдаленное ржание копей, редкие окрики охранников, — каждый звук заставлял ее вздрагивать. Она то металась по своей комнате, то в изнеможении опускалась на кровать, застывая там на какое-то время. Резко пахло гиацинтами, и этот запах просто преследовал ее. Она сидела в полной тьме, пытаясь унять дрожь в теле и сильнейшее душевное волнение, успокоить в горящей голове хаос обрывочных мыслей.
«Почему не идешь ко мне ты, возлюбленный мой…»
В этот самый миг, как перед землетрясением, все звуки затихли, все предметы исчезли, время остановило свой бег, она почувствовала приближение Александра, его тепло, его свет, его притяжение — не видя и не слыша. Она увидела себя как будто со стороны — как она отрывает тело от кровати, поднимается на руках, прогибает спину, вдыхает пахнущий гиацинтами воздух, откидывает голову…
Ужас и восторг овладели ею! Ужас и восторг…
— Я заставил тебя ждать. — Александр жадно обнял ее трепещущее тело.
— Я ждала тебя всю жизнь.
— Мы все наверстаем…
С ней стало происходить что-то невероятное, жуткое и прекрасное. Мир вдруг дрогнул и поплыл, а ее тело сделалось легким, как облачко, и поднялось в воздух. Они полетели вдвоем, тесно сплетясь телами, соединясь руками, губами, и парили в небесах блаженства и любви, абсолютной, чистой, такой, какая другим и не снилась.
— Я люблю тебя безумно, я буду любить тебя всегда, я никогда не перестану любить тебя. Ты простишь меня?
— Да.
— Ты не будешь меня упрекать?
— Нет.
— И ты будешь любить меня всегда?
— Вечно.
— Ты никогда не оставишь меня?
— Нет.
Так закончилась ее жизнь рядом с ним и началась безумно счастливая, полная любви и близости, восторгов и отчаяния, веселья и печали сумасшедшая жизнь вместе с ним.
* * *
Александр пришел к Таис с пакетом в руках.
— Я принес тебе подарок. Наконец я могу что-то тебе подарить. Обычно другие оказываются быстрее. К сожалению, не я сделал это своими руками. Я хотел потом подарить, но глядя на тебя… такую печальную… — его речь выдавала некоторое смущение — чувство, весьма редкое для него.
Он сел напротив нее, поставил пакет на стол.
— Как здоровье, самая прекрасная?
Это его обращение к ней закрепилось еще со времен Эфеса, но обычно Александр говорил так в присутствии других людей: «Самая прекрасная женщина всех времен и преданий», — так звучало оно полностью.
— Хорошо, славнейший из царей, — ответила ему в тон Таис....
[показать]...— Вспоминаю Египет, страну Та-Мери, тебя в двойной короне, с ожерельем из бирюзы…
— А когда ты меня в двойной короне видела? — удивился Александр.
— На коронации, — в свою очередь удивилась Таис.
— Ты была на коронации?
— Рядом стояла.
— Так это была действительно ты?! — Александр открыл рот. — Невероятные вещи. Я, зная, что тебя там быть не может, решил, что ты мне чудишься. Решил, что жрецы мне так задурили голову, опоили, окурили во время посвящения, что ты мне привиделась. Откуда ты там взялась?
— Я — жрица Исиды, еще в Афинах прошла посвящение. Мне, как гетере, дальше первой ступени нельзя, да я и не стремилась. Я сама не поняла, почему жрецы пригласили меня на такое важное действо при моем низком ранге.
— Ну, это-то как раз понятно. Они решили, что ты Исида и есть, — сказал Александр абсолютно серьезно.
— Ах, глупости…
— Таис, ты недооцениваешь одной важной вещи. Ты не понимаешь силы своей красоты.
— Ах, глупости. На свете так много красивых женщин, куда красивее меня!
— Никакие не глупости, — возразил Александр. — Да, есть разные красивые женщины. Но в тебе есть нечто, что выделяет тебя из толпы даже самых красивых женщин.
— И что это?
— Трудно сказать. Вот я все думаю и думаю… — он усмехнулся. — Но что-то такое чувствуется, — он даже потер пальцами, как бы ощупывая невидимую материю. — Ты обратила внимание, что люди в твоем присутствии стараются быть умнее и выше, проявляют себя с лучший стороны?
— Да-а-а? — протянула Таис свое афинское.
— Да, детка, да, — усмехнулся Александр.
Таис поняла, что Александр не скажет ей всей правды, и не стала его пытать. Несмотря на то что он был человеком общительным, любил поговорить, а иной раз и заговорить до смерти, из него нельзя было вытянуть то, что он хотел оставить для себя.
— Ну, ладно, что ты мне принес? — напомнила Таис с улыбкой.
Александр снова смутился. Таис заметила это по едва заметному движению век. Он развернул пакет и поставил перед ней египетский ларец с изумительным рельефом на крышке. Они сели рядом, и, почти касаясь лицами, рассматривали резьбу по дереву: сад, беседка из винограда, в ней молодой фараон и его прелестная жена, она протягивает ему букет лотосов. Они полными любви глазами смотрят друг на друга. Таис задохнулась от восхищения. Запечатленная в дереве любовь двух людей, живших много лет назад, а как это современно, вечно.
— Смотри, она похожа на тебя. Такие же руки, грация, глаза такие нежные. И платье такое у тебя есть. — Они поулыбались друг другу какое-то время молча. — А это, видимо, я. Внешнего сходства гораздо меньше, но зато чувство передано правильно. Видишь, как он на нее смотрит… И уреус у меня такой есть, — быстро перевел Александр разговор на второстепенное.
— Спасибо, твой подарок изумителен. Я буду любить эту шкатулку и положу туда мои египетские вещи, которые мне так дороги. Правда, нам там было хорошо, да?
— Да, нам хорошо вдвоем, — Александр ответил не совсем на ее вопрос, но сказал то, что чувствовал сейчас. — Но это еще не все. Открой.
Таким смущенным Таис его еще не видела. Она открыла крышку и нашла внутри папирус, исписанный его рукой.
— Это не я сочинил, я не могу, как ты… Но если бы я мог, то написал бы именно так.
Таис начала читать вслух:
Я люблю сладкое дыхание твоего рта,
Я каждый день восторгаюсь твоей красотой.
Мое желание — слышать твой прекрасный голос,
Звучащий, словно шелест северного ветра.
Жизнь возвращается ко мне от любви к тебе,
Дай мне твои руки, что держат твой дух,
Чтобы я мог принять его и жить им.
Называй меня моим именем вечно, а мне
Без тебя всегда будет чего-то не хватать.
Таис, растроганная и испуганная, читала все медленнее и тише, пока не перешла на шепот. Она как бы оказалась в самом сокровенном уголке чужой души и чувствовала себя переступившей запретную грань. Нет, это не так, он позволил ей зайти в святая святых. Ведь она не посторонняя, все это касается ее, обращено к ней. Слов у нее не было, а чувства были, больше, чем она могла удержать… Она обвила его шею руками, прижалась к теплой щеке, уткнулась носом в его волосы и изо всех сил сдерживала рыдания. От волнения и смятения сердце ее колотилось, и она почувствовала, что сердце Александра бьется так же быстро и громко, как и ее. Но самое удивительное, их сердца бились в такт, как одно. «Александр…» ....
* * *
.... В конце апреля они добрались до долгожданного моря! Насколько долгожданным и желанным оно было для Таис, она поняла, когда с радостным криком понеслась в его соленые объятия, слилась с ними и пробыла в них час, пока злой Александр самолично не вытащил ее оттуда после безрезультатных призывов с берега.
[показать]— Ты совсем голову потеряла?! Ты забыла, какая ты была больная и слабая? Я не забыл, — строго отчитывал он ее, но Таис, стуча зубами и дрожа всем телом, только хлопала счастливыми глазами. — Все в меру. Да-да, — подтвердил он упрямо, когда она удивленно распахнула глаза — уж кому говорить про меру, да только не ему. — Ты похожа на кошку, свалившуюся в бочку с дождевой водой, — наконец смягчился он.
Таис с энтузиазмом закивала и заскулила от радости, потому что говорить у нее не получалось — не слушался язык, все время попадая между челюстями. Александр на глазах у всех сам растер ее, укутал в покрывало, усадил к костру и не сводил подозрительных глаз.
— Ты ненормальная, апрель, вода холодная, зачем так перетягивать тетиву?
Благоразумия самого Александра хватило ненадолго, в последующие дни они оба проводили часы в воде. Море и солнце делали чудеса; казалось, с каждой минутой в Таис прибывали силы. Ее обнаженная фигура притягивала взгляды не только Александра. Да и немудрено: она была сама женственность, которая представляется в идеале и редко втречается воочию, видение художника и поэта, мечта любого мужчины, воплощенная в жизнь.
Таис была в своей стихии и счастлива. Видя ее счастье, Александр решил углубить его. Однажды поздним утром, когда она, потягиваясь, вышла из своего шатра, вместо лагеря Таис нашла пустынный берег. Она закричала, все поняв, и услышала смех Александра.
— Доброе утро, Пирра!
— Александр! — Она кинулась со слезами радости к нему на шею.
Так начались десять дней их полного, абсолютного счастья — они остались одни на земле! Александр устроил ей этот праздник, хотя поначалу у него были другие планы — работа, как всегда, бесконечная работа. Часть людей, получив от него задания, ушла по морю к устью Тигра, часть он раскидал по окрестностям. На внушительном расстоянии расставил посты, которые оградили их от нежелательных встреч.
В их дюнном царстве минуты и часы перестали играть роль, были только рассветы и закаты, рассветы и закаты, делившие время на день и ночь. Александр никуда не торопился, но и не тяготился праздностью и ничегонеделанием. В первый раз в жизни он жил другим ритмом, без цели и планов, просто так, как жилось. Он не знал, что так можно жить и был приятно удивлен тем, что такая жизнь ему нравится. Они заплывали на лодке далеко в море, ныряли за ракушками на обед, ловили рыбу на ужин, просто рассматривали жизнь моря сквозь толщу воды. Или проводили время на берегу, гуляли по окрестностям, собирали хворост для костра, не встречая на пути никого крупнее черепашек, мышек и ужей. Неужели это было то самое состояние, о котором ему толковал Калан? Просто наблюдать небо, игру волн, ленивое движение облаков, танец колышущейся травы. Быть и ничего более?
Таис
[показать]
Они лежали на дюне подобно двум ящерицам, греющимся на солнце.
— Спасибо, что ты позаботился о том, что мы здесь одни — в нашем царстве роскоши, неги и покоя, — сказала Таис и поцеловала его пахнущий солнцем, запачканный песком локоть.
Александр перевел на нее свои разноцветные коричнево-синие глаза. Карие глаза встречались у каждого второго, синие — у каждого третьего. А такие — необыкновенные и неповторимые — только у него одного.
— В каких только местах, в каких, подчас, необычных условиях я тебя не любил, но не помню, чтоб я раньше при этом так «наедался» песком и солью. — Он рассмеялся.
— Главное, чтоб ты не пресытился мною.
— Ты не из тех женщин, которые насыщают, ты из тех, которые только усиливают голод, — усмехнулся он и перевернулся на спину. После своего ужасного ранения в Индии, он не мог долго лежать на груди. — В воду? — предложил он.
— Охладиться? Или смыть песок? — кокетливо поинтересовалась Таис.
— Мне песок с твоего тела, что амброзия для богов.
[показать]Их зубы ударились друг о друга, а вкус его поцелуя напомнил Таис вкус парного молока из детства, молока, пропитанного сладкими ароматами цветущего луга, где паслась бабушкина корова. Парное молоко, пахнущее лугом, луг, пахнущий чертополохом, цветами лимонного дерева и свежим деревенским утром, утро, пахнущее свободой, легкостью и радостью первой жизни маленькой Таис, — вкус святого и вечного детства. Вот так замыкался круг — его поцелуем.
— Ты знаешь, о чем я сейчас подумала? О парном молоке. И о корове.
— Есть хочешь?
— Нет, запах твоих губ напомнил мне…
— … корову? Хорошо, не козла, — рассмеялся Александр.
— Эй! — с укором начала Таис.
— Нет, нет, я тебя понял. Я знаю, о чем ты… — с каждой фразой он говорил все спокойней и медленней. — Я и сам это заметил, но боялся сравнить тебя с… коровой, — он снова рассмеялся.
— Александр, ты невыносим.
— Нет-нет, я знаю… Есть такие вещи, вдруг появляется картина перед глазами, что-то такое забытое и ушедшее, и диву даешься, что это был ты и твоя жизнь, что и это было в твоей жизни! Тогда — незначительное, а сейчас вдруг всплывает из глубины твоей памяти и облекается новым, глубинным смыслом, и ты понимаешь, что… Что? Что неправильно живешь? Что упустил главное? Что светлого будущего нет, а есть светлое прошлое? Что развития нет — его действительно нет… Ты же знаешь, я не люблю вспоминать… почему-то.
— А мне так хочется знать о тебе все. И то, что было до меня, что прошло.
— Прошло ли? Жизнь не проходит, она дополняется, накапливается, иногда наваливается тебе на плечи непосильным грузом. — Он опять усмехнулся, давая понять, что тема исчерпана. — Давай-ка, милая, пока мы здесь, — мы здесь. Начнем сначала: поцелуй меня….
....................................................................................................................................
См. также "Александр и Таис Афинская" - >
Полностью узнать историю любви Александра Великого и Таис Афинской можно, прочитав книги:
Ольга Эрлер - «Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры» (2009 г.)
Иван Ефремов - «Таис Афинская» (1972 г.)
Серия сообщений "Александр Великий":
Часть 1 - Александр Великий. Часть 1.
Часть 2 - Александр Великий. Часть 2.
...
Часть 10 - Александр * Штурм города маллов
Часть 11 - Александр * Александр и Таис Афинская
Часть 12 - Александр * Верность прекрасной гетеры