Название: Правила игры
Автор: Иманка
Бета: Бестия
Персонажи: Том/ОМП
Рейтинг: NC-21
Жанр: angst, ЖЕСТКИЙ bdsm, dark, мат.
Категория: RPF
Размер: Макси
Статус: закончен (В процессе выкладки)
Краткое содержание: Для того чтобы играть в игре без правил, надо очень хорошо знать правила игры.

От автора:
1. Цеста не будет!
2. Все права защищены. Свидетельство о публикации № 2809020469. Полное или частичное использование без разрешения автора КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНО.
3. У меня просьба - если у вас какие-то напряги с психикой и вы слишком сентиментальны, не надо читать этот фик.

Сколько продолжалась эта пытка, он не знал. В какой-то момент он просто отключился от всего, превратился в немой крик и пульсирующую боль. Он метался под ним, хрипло стонал, вцепившись в цепи до судорог в пальцах. Он мечтал потерять сознание, чтобы перестать чувствовать. Он хотел умереть, чтобы прекратить эту боль.
Последние толчки, и тело сверху обмякло. Он тяжело дышит Тому в затылок. Выходить не спешит. Том в полубреду тихо скулит. Мышцы онемели. Глаза ничего не видят. Его трясет. Марино склонился к шее и поставил засос.
— Страстный мальчик…
Он встал и, судя по всему, оделся. Отстегнул наручники.
— Я вернусь через час. Приведи себя в порядок. У тебя изо рта воняет. Ослушаешься — накажу.
Марино сказал это спокойно, даже как-то по-дружески. И Том понял, что еще одного избиения просто не переживет. Впрочем, как и насилия. Интересно, если разбить зеркало, можно будет его осколками перерезать себе вены?
Том не смог встать. Единственное, на что его хватило — это свернуться калачиком. Он физически больше ни на что не способен. Даже на то, чтобы вытереть стекающую из заднего прохода смесь спермы и крови. Так и лежал на кровати — маленький, жалкий и беззащитный.
— Вот странное дело, — хмыкнул Марино, рассматривая через полтора часа сжавшегося в комок подростка. — С тобой по-хорошему, ты не понимаешь. С тобой по-плохому, ты тоже не понимаешь. Ну и что мне с тобой делать?
Он схватил его за руку и скинул с кровати. Том опять застонал от боли. Попробовал приподняться, но ничего не получилось. Упал, сжимаясь, словно улитка, которую лишили раковины. Марино удрученно вздохнул, вцепился ему в плечо и поволок в ванную. Том хрипло кричал, пытался сопротивляться, но с таким же успехом он мог просить солнце не пересекать линию горизонта. Сгрузив слабо дергающееся тело, Марино включил холодную воду и принялся поливать его, с удовольствием наблюдая, как он скрючивается еще больше — от холода. Потом бросил лейку и куда-то вышел. Том потянулся, чтобы хотя бы выключить воду, если не удастся сделать ее потеплее, но рука соскользнула и он рухнул на дно. Боль пронзает тело. От бессилья он снова заплакал. За всю жизнь столько не ревел, как за эти сутки.
Зубы уже стучат. Челюсти сводит. Его начало знобить. Надо выключить воду. Черт с ним, потом выберется отсюда. Но воду надо выключить. Он попытался встать, и опять неудача. Надо собраться. Надо как-то взять себя в руки, преодолеть боль и подняться. Том ухватился за шланг и постарался подтянуться. Замерзшие руки не слушались. Он опять соскользнул на дно. Не так болезненно, как в прошлый раз, но все равно очень ощутимо. Перед глазами все медленно расплывалось. Над ним зависла голова с торчащими в разные стороны черными волосами.
— Билл, — просипел он, стараясь улыбнуться. Потянулся к нему, желая прижаться к родному телу, согреться, спрятаться, приласкаться.
Билл грубо схватил его за руку, вытащил из ванны и отволок по полу в комнату. Бросил на кровать. Том стонал и кричал, уже не контролируя себя, постепенно теряя сознание.
— Билл, — прошептал он, закрывая глаза и медленно проваливаясь в темноту. — Спаси меня, Билл…

***

Его разбудил солнечный луч, нагло расположившийся на лице. Том поморщился и повернулся на другой бок, уткнувшись носом в подушку. Интересно, сколько времени? Наверное, еще очень рано, а то их бы давно уже разбудили. Надо будет рассказать Биллу об этом кошмаре. Брат, конечно, будет ржать и, наверняка, потом достанет его фразочками о латентном гомосексуализме с элементами садо-мазохизма, но держать все это дерьмо в себе у него нет никакого желания. Уж лучше терпеть дурацкие шутки близнеца, чем бояться ложиться спать. Он сел, свесив ноги с кровати, потянулся и распахнул глаза. С губ сорвалось грязное ругательство. Он испуганно обернулся. Ущипнул себя за бок… Это не сон… Это все реальность… Захотелось разнести к чертовой матери эту комнату… Но бить было решительно нечего… Разве что кровать сломать и матрас с подушками и простынями порвать. Тело не болит — вот что странно. Он посмотрел на руки — вены исколоты. Синяки приобрели черно-желтый оттенок. Значит, прошло дня четыре, как минимум, а скорее всего еще больше. Том сжал мышцы ануса — боли нет. Зажило? Сколько же он был в отключке, что порванная задница успела зажить? Том изогнулся и аккуратно потрогал попу — вообще не больно. Неделя? Полторы? Он вздохнул и потер лицо. Ладно, надо умыться, ополоснуться и подумать, как жить дальше. И еще бы не мешало поесть… Он последний раз ел в Берлине. Когда это было? Какое сегодня число? Что вообще происходит?
Контрастный душ немного привел его мысли в порядок. Если не смотреть в зеркало, не видеть наполовину черную из-за синяков рожу, растрепанные дреды, которые не мешало бы скорректировать, жуткие мешки под красными глазами, то в целом он чувствовал себя хорошо, выглядел только очень плохо и живот совсем прилип к позвоночнику.
Он рухнул на постель, прикрылся простыней и положил руки под голову. Что же делать? Через окна выбраться — без вариантов. Попробовать вскрыть входную дверь? Не плохо бы… Он обвел комнату взглядом — камеры в каждом углу по периметру, значит полный обзор. В ванной тоже две камеры… А если разбить лампу и попробовать вскрыть дверь ночью, когда камеры будут «слепыми». Том горько усмехнулся. Чем вскрывать? Пластиковой ложкой? Тоже медвежатник нашелся. Еще не понятно, зачем он этому Марино сдался. Но если кормит и лечит, значит, для чего-то нужен… Остается узнать, для чего. Дебилизм какой-то! Он его купил у кого-то. Только для того, чтобы избивать и рвать? Просто интересно, что Том сделал ему плохого, что тот так жесток с ним?
Его мысли прервало движение открывающейся двери. Том моментально подобрался весь, забился в угол, поджал ноги и спрятал лицо в коленях. Марино подошел вплотную. Провел пальцем по сгорбленной спине, выпирающему позвоночнику и лопаткам. Том задрожал. Это выходило против его воли. Просто стресс от присутствия Марино в такой близости от него был сильнее силы воли и разума вместе взятых. Мужчина запустил пальцы ему в волосы, осторожно потянул назад. Том упрямо прятал лицо. Он сжал дреды и потянул настойчивее. Том зашикал от боли и запрокинул голову. Глаза зажмурены. Губы дрожат. Марино наклонился и поцеловал его, языком стараясь проникнуть в рот. Том сомкнул губы так плотно, как только смог, даже неприятно стало. Мужчина усмехнулся ему в рот. Снова провел по спине. Том дышал быстро и прерывисто, подрагивал под его прикосновениями, отстранялся от рук, отодвигался, настороженно глядя прямо ему в глаза. Во взгляде — обида, злость, непокорность, ненависть… страх… Марино улыбался одними уголками губ, медленно пододвигался к пленнику. Том отползал. Кровать неожиданно кончилась, и он свалился на пол, все так же неотрывно глядя на Марино. Мужчина протянул к нему руку. Том не придумал ничего умнее, как забиться под кровать. Да, глупо. Да, все равно это не спасет. Но он хотя бы на несколько минут отсрочит свою пытку… Марино расхохотался… и ушел.
Том вытянулся и лег так, чтобы было видно дверь. Интересно, он совсем ушел? Или сейчас вернется с кем-нибудь, чтобы не самому двигать кровать? Вот ведь гад! Ни стекла перебить, ни зеркало в ванной разбить, ни на простыне повеситься… Все предусмотрел! А головой о стены биться — больно. Что же делать?
Он оказался прав, Марино вскоре вернулся. По запаху Том понял, что он принес еду. Поставил ее на подоконник и снова ушел. Нет, есть решительно нельзя! Он наверняка что-то туда подмешал, чтобы выудить его из-под кровати, или он, может быть, хочет его усыпить? Ну и черт с ним! Все равно достать его из-под кровати — дело нескольких секунд, а если он его отравит — тем лучше, не помирать же теперь с голоду, это как минимум глупо.
Том выбрался и подошел к подносу. Суп-пюре. Жареная рыба с картофелем фри. Какое-то пирожное с вишенкой и фисташками. Ягодный коктейль и кола. Выглядело все, по крайней мере, вполне съедобно. Вот только лежало все это на симпатичных металлических тарелках. В качестве ножа, вилки и ложки, ему оставили одну пластиковую ложку самого наипоганейшего качества. Том рассмеялся — видимо, Марино опасается, что он нападет на него с ножом или вилкой, вот и выдал пластиковую ложку.
Чуть поколебавшись, он уговорил себя попробовать сначала чуть-чуть картофеля. Ну, просто, чтобы посмотреть на реакцию организма. Потом как-то незаметно прикончил рыбу, суп и пирожное. Колу оставил на попозже, а вкусный прохладный ягодный коктейль выпил сразу же. Странно, но после обеда жизнь хоть и казалась дерьмом, но уже не таким отчаянным. Он снова спрятался под кроватью. Так его не видят камеры. А значит, не видит этот урод. То есть опять хорошо.
Сколько Том пролежал в своем импровизированном убежище — неизвестно. В комнате стало сначала темно, потом зажегся свет. Марино принес ужин. Ни слова не сказал. Просто пришел и ушел, как какая-нибудь прислуга. Том поел и вновь спрятался. Понятно, что вся эта игра в прятки очень быстро надоест Марино, что, если не сегодня, то завтра, он либо уберет кровать из комнаты, либо вытащит Тома и снова изобьет, зато день без секса — приятно. Том усмехнулся… Еще сколько-то дней назад он мечтал о том, как приятно просто валяться в постели, есть, трахаться и ни о чем не беспокоиться. Мечта сбылась в самом извращенном виде. Он валяется, правда, под постелью, его кормят, его трахают и беспокоиться, действительно, не о чем.
Утром все повторилось. Для него оставили завтрак и не беспокоили до самого обеда. Том даже выбрался и походил по комнате, размялся, поотжимался от подоконника. Интересно, насколько Марино хватит? А если он не трогает его сейчас специально? Может быть, он ждет, когда синяки сойдут, и тогда он продаст его еще кому-нибудь? Ладно, еще полдня без секса… Кому рассказать, что ловелас Том Каулитц прятался от секса под кроватью несколько дней — обсмеют и обстебают по полной программе. Только вот Тому Каулитцу совсем не смешно. Потому что чувствует Том Каулитц, что, самое позднее, сегодня вечером надерут ему задницу не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. И будет он опять лежать трупом и мечтать о смерти немного менее мучительной, чем эта…
Предчувствия его не обманули. Марино принес ужин, но на этот раз не ушел. Сел на корточки и заглянул под кровать.
— Тебе семнадцать лет, а ты ведешь себя, как семилетний идиот. Вылезай.
— Нет, — буркнул Том. — Я не хочу, чтобы меня опять изнасиловали.
— Не хочешь? Отлично. Вылезай и не сопротивляйся.
— Я не гей! Найди себе другого! Того, кому нравится!
— Я сам привык решать, кого трахать, так что иди сюда добровольно, если не хочешь опять ссать кровью.
— Лучше ссать кровью, чем раздвигать перед тобой ноги, — хохотнул Том.
Марино попытался его цапнуть. Но Том вовремя среагировал и отодвинулся на безопасное расстояние. Мужчина резко пододвинул кровать к стене, отрезая ему пути отступления с двух сторон. Том прижался спиной к стене — кровать широкая, он сможет достать его, только если сам туда залезет. А кулаки у Тома крепкие, да и сам он за эти два дня в себя пришел окончательно. К тому же одежды на нем все так же нет и хватать его не за что, а это тоже плюсик. Черт, конечно, насилия не избежать, но хоть нервы ему помотать. Странно, но Марино опять ушел. Только в этот раз раздраженно вылетел из комнаты. Совсем все плохо. Он не гей. Он не будет с ним трахаться! Нет! Нет! И нет!
Ночь прошла беспокойно. Марино не вернулся, но Том толком не спал. Боялся, что заснет и пропустит все самое интересное — начало собственного избиения. Он тысячу раз прокрутил в голове варианты возможного развития ситуации, но итог у каждого всегда был печален. Он не будет добровольно с ним трахаться. Пусть сразу убивает.
Утро и половина следующего дня тоже обошлись без визитов Марино. Правда, еду ему больше не приносили, и к вечеру он успел проголодаться. Спасала только вода из-под крана в ванной.
А потом настал долгожданный вечер.
— Том, иди сюда, — приказал Марино.
— Послушайте, у меня нормальная ориентация, я не сплю с мужчинами. Пожалуйста, поймите, мне это не доставляет никакого удовольствия, мне противно и больно. Верните меня домой. Я не хочу здесь жить, — попробовал объяснить свою позицию на все это дело Том.
— Ты не слушаешься меня. Ты будешь наказан. Видит Дева Мария, я три дня пытался быть с тобой хорошим, но ты не понимаешь добра. Значит, будет по-плохому.
Том подтянул ноги к животу и закрыл голову руками. Сейчас его опять будут бить… Можно, конечно, поскакать по комнате, но…
Кровать приподняли. Два охранника выволокли его в центр комнаты и распластали на полу.
— Мне нужна его рука, — деловито произнес Марино. — Держите сейчас крепче.
Том посмотрел через плечо. Мужчина готовил какую-то жидкость в шприце к инъекции — встряхивал пузырьки и выпускал воздух.
— Что это? — проблеял Том, уже зная ответ.
— Ооо, это чудесный эликсир, который сделает тебя удивительно сговорчивым. Правда, выход из него несколько болезнен, но на то оно и наказание, чтобы было больно.
Он перетянул жгутом ему руку. Том начал вырываться, брыкаться, материться. Бесполезно. Игла легко вошла под кожу, впрыскивая адское зелье в кровь.
Ему снились яркие оранжевые, желтые, красные и розовые круги. Иногда они меняли цвет на зеленый, голубой, синий или черный. Иногда переплетались между собой и вспыхивали яркими огнями. Ему снилось, что его тело легкое, как крылышко бабочки. Что оно ловит ветер и летит куда-то, гонимое сильными, но нежными порывами. Иногда его с головой накрывало удовольствие. Он не знал, как это описать словами. Просто становилось удивительно хорошо, он взрывался радостью на весь мир, отчего неистово кружилась голова. А потом с организмом что-то случалось… Под кожей начинали копошиться какие-то насекомые. Миллионы насекомых. Они рыли ходы, которые потом заполнялись огнем. Он кричал, пытался их уничтожить, но они плодились со страшной силой и вновь прогрызали все новые и новые ходы в его теле. Вот они поселились уже в суставах, отчего руки и ноги не слушаются. Они пробрались в глаза и мозг… И опять разноцветные круги и удовольствие водопадом. Опять он взрывается радостью. Опять тело легко и невесомое. Опять черви жрут его тело. Опять все горит и ломает. Он весь состоит из червей, он оболочка, в которой живут насекомые. И вновь огни и удовольствие. Вновь радостная легкость… Черви заполнили легкие, они горят, разрываются на части. Насекомые везде. Они пробрались в нос, поселились в горле. Они не дают ему дышать. Он пытается вдохнуть хоть немного воздуха, но вместо этого у него в легких и глотке копошатся черви, отравляя тело, сжигая его, убивая. Он пытается кричать, но насекомые настойчиво лезут в рот, съедают язык, пожирают горло…
Том приоткрыл глаза. Он лежал на животе в ненавистной комнате. Руки пристегнуты наручниками, а одна еще и вывернута и привязана к кровати чуть повыше локтя. Как же его страшно ломает сейчас. Ломает так, что хочется вопить дурным голосом. Но во рту ужасно сухо и язык отказывается двигаться.
— Эмиль, наконец-то, — раздался чей-то голос. Том с опозданием понял, что кто-то пришел.
— Привет, док. Как он? — Марино. Ему кажется, или в голосе прозвучало беспокойство? Том прикрыл веки и притворился спящим.
— Как-как? Очень плохо. Я его откачал, но организм работает на честном слове. Сколько ты его держал на «Радужных кругах»?
— Всего пять инъекций.
— С каким интервалом?
— Подряд.
— Надо было делать еще одну, а потом закопать его где-нибудь в долине.
— Зачем?
— Ну, там красиво. Прекрасный вид открывается…
— У него тут тоже видок не самый паршивый. Эх, ты бы видел, как он отдавался мне эти полторы недели. Святая Дева Мария, он был необыкновенным! Волшебным! Сколько страсти в нем, сколько желания, сколько похоти.
— Ну, вот можешь сделать ему еще одну инъекцию и поразвлекаться в последний раз. Максимум он у тебя еще день протянет. Может два. А потом в долину. Или вон в лагуну — крабам скормишь.
— Еще чего! Слишком жирно крабам будет его жрать. Я за него столько денег отвалил! Я еще им не наигрался.
— Откуда он? Мой соотечественник, я так понял?
— Ага, из Берлина привезли, по спецзаказу. Его месяц пасли. Я весь извелся. К нему просто так и не подойти было. Пришлось ловить на приманку. Глупый он. Упрямый. Одно удовольствие его ломать. Хотя, конечно, эти полторы недели были потрясающими. Надо будет повторить секс нон-стоп.
— Давай-давай. Один укол — и жить ему останется считанные часы.
— Вот заладил! А ты мне на что? — рассмеялся Марино.
— А я не волшебник, чтобы его каждый раз оживлять. В общем, я тебя предупредил. Хочешь, чтобы игрушка была при тебе — никакой наркоты. Кстати, а куда Эмирко делся?
— Он мне надоел, я продал его в элитный бордель на Тайвань. Хозяин обещал о нем заботиться. Я же, как Тома увидел, понял, что не хочу больше Эмирко, хочу вот этого славного мальчика. Вот все у меня есть, все могу купить, а такое чудо впервые видел. Пришлось, конечно, потратиться, но он того стоил.
— Я понял. У мальчика твоего, Тома, сильное обезвоживание. Ты мне скажи, он что и когда ел в последний раз?
— Я не помню… Он воду литрами пил. А вот есть…
— Ты хочешь сказать, что не кормил его полторы недели?
— Он не просил.
Раздался недовольный вздох.
— Нда… Я напишу, чем его кормить. Повару своему передашь. Попробуем запустить желудок, если это вообще возможно. Я его почищу еще от этой отравы, проколю витамины и глюкозу, чтоб организм поддержать. Ну а там — как пойдет. Ничего не обещаю… Он очень слаб и он, похоже, не горит никаким желанием жить.
— Ты же мне починишь эту игрушку?
— А смысл-то? Его проще выкинуть и купить новую. Зачем он тебе?
— Надоест, выброшу. А сейчас я его хочу.
— Как знаешь.
— Там ужин уже подали. Иди, я сейчас его на ночь поцелую и присоединюсь. Рад, что ты со мной остаешься.
— Ты только его аккуратно целуй. Как бы он не скопытился от твоих поцелуев.
Том почувствовал, как Марино сел рядом с ним. Наклонился, поцеловал обнаженную спину между лопатками. Откинул простынь, оголяя зад. Палец забрался в анус, задвигался, защекотал. Не больно, но неприятно. Том старался ничем не выдать себя — не будет же он трахать его без сознания? Еще один палец… Растягивает? Боже, зачем он очнулся? Ну, вот зачем? Слеза скатилась на подушку. Зачем его откачали? Зачем спасли? Билл! Билл! Помоги! Кто-нибудь помогите!!! Марино раздвинул ему ноги и аккуратно вошел. Задвигался осторожно. Том стиснул зубы. Сейчас он на нем немного подергается и свалит… Там ужин, там друг. Он быстро… Вот-вот… Зачем его вытащили??? Он не хочет больше жить. Он хочет умереть. Марино задвигался быстрее, стал бить сильней. Несколько ударов и он рухнул на него, крепко обняв и бормоча в ухо:
— Люблю, люблю, люблю…
Выскользнул. Надел шорты и мягко промокнул полотенцем между ягодицами Тому, убирая сперму. Нежно поцеловал в щеку и ушел ужинать.
Том удивленно приподнялся и посмотрел на закрытую дверь. Все, на что его хватило, — это тихо выматериться.
Потом пришел врач. Том лежал с закрытыми глазами и страдал от боли во всем теле. Боль не сильная, но очень неприятная, ноющая, монотонная, выматывающая. Доктор поставил ему капельницу как раз на ту, привязанную к кровати, руку. Стало немного полегче. Он еще что-то делал. Ставил уколы. Проверял пульс, мерил давление, зачем-то светил фонариком в глаза. Том не дергался и не сопротивлялся, уткнулся носом в подушку и изображал из себя недобитый полутруп.
Мужчины не обращали на него никакого внимания. Они разговаривали на незнакомом языке. Похож на испанский. Том не понимал ни слова. Вообще странно как-то. Марино общался с ним по-немецки достаточно чисто, почти без акцента. Врач тоже говорил по-немецки чисто. Но он вроде как назвал его, Тома, соотечественником, стало быть, он немец. Что же это за место такое? Куда его привезли?

Продолжение следует
Продолжение
Предыдущая часть