|
А у этой любви нет названия – сразу пролог.
Просто сутки как вечность, но миг завершается годом. Просто жизнь в четких рамках рисуется как монолог. Да и ты, вся как есть, в нужном фильме сквозишь эпизодом. Время этой любви распадается на послесловия, На дыхание в трубку, на прозрачный и жесткий контекст. И ты мнишь королевой себя, отвергая злословия, Потому что он здесь. Он тупик твой и твой Эверест. Потому что достигла – родное плечо и кушетка. И нет смысла играть и нет смысла не верить в любовь. Это все будет завтра. Ты теперь просто «умка» и «детка», Он же есть просто шанс испытать бурю страхов Вновь. В завершенье любви этой на кон поставлен весь праздник – Как на свадьбе: «Ну ляг,успокойся, да тут же все гости». И ты метишься жалким матизом в огромный уазик: «Ну зачем? Ну зачем… Переброшу давай… К черту кости, Пережди, отдохнем. Не везет мне сегодня. Непруха. Может, завтра»… А гости давно разошлись. А ты льнешь к нему шлюхой, опираешься, как старуха, На костыль его сил, потому что он есть твоя жизнь. В завершенье любви прилетает окурок в бутылку, Пара сот смс и в изгибы затылка взгляд. И тогда, очертело тогда, понимаешь с ухмылкой: Это было ничто. Но в тот миг было всё. Виноват Не был Бог, не был он, даже ты не была, как ни странно - После этой любви нет в груди досаждающей массы. Как спасительный в вену укол, но, назло, в центр раны. После этой любви есть лишь точка – в конце завершающей фразы.
Больше солнца, весны и веры.
Больше жизни в глазах и красок. Ты предложишь мне томик сказок За скрипучей и маленькой дверью. Нежность бьётся в руках синицей – Дай ладонь, поделюсь кусочком. Обещаю тебе не сниться Ни в обеденный, ни в полуночный. А потом получилось время. Перевру – не поверишь в жизни. Ты сказал: «Может быть, до тризны», Я в кульке подбодрила бремя, Потрепала, по холке погладила, Бремя выгнулось так доверчиво. Я шепнула ему: «До встречи», - И оно со мной, право, ладило. Ты настолько во мне сильнее, Ты настолько во мне всё глубже, Что в груди место уже и уже, Словно что-то растёт там и зреет. Смяты губы, разглажены плечи. Ночь на срыве – артерий пламя. Я звоню в твою дверь и маме. Потому что лишь это лечит. Мне казалось, роднее, чем ныне, Невозможно и не бывает. Бог смеётся – и отпускает. Нежность падает вниз и стынет. Я себя в неё, как в обёртку. И дышу на неё, чтоб остаться. Если ты мои три четвёртых, Не имею я права сдаться.
|
|