Своё первое стихотворение второклассник Роба Петкевич написал в 1941 году, в самом начале Великой Отечественной, и посвятил своему отцу - профессиональному военному. Стихи напечатали в Омской газете, что неудивительно: даже состоявшиеся поэты ещё не успели создать свои бессмертные строки о войне, а он, мальчишка, успел!


Роберт Рождественский с мамой, 1944 год. Фотография: Государственный музей истории литературы, искусства и культуры Алтая, Барнаул

С винтовкой мой папа уходит в поход.
Желаю, любимый, побед!
И мама зелёную сумку берёт,
Уходит с сестрой в лазарет.
Я тоже имею и ловкость, и силу,
Чтоб в бой на фашистов идти.
Но мне: «Подожди, - говорит Ворошилов,
Учись, закаляйся, расти».
Хотя мне сегодня десятый лишь год,
Стрелять научусь я как надо.
И пусть только Сталин мне скажет:
«В поход!» -
Фашистам не будет пощады!

Первый гонорар, тринадцать рублей, он с гордостью принёс в школу и передал в фонд Обороны. Конечно же, этот поступок тоже повлиял на благоприятный исход войны, Роберт в этом нисколько не сомневался. Но вот отец мальчика, командир взвода 123-й стрелковой дивизии лейтенант Петкевич погиб в бою в Латвии 22 февраля 1945 года. Всю жизнь поэт сожалел, что последними словами, сказанными им отцу на прощание, были такие: «Без победы не возвращайся».

… Роберт родился в деревне Косиха на Алтае и получил своё необычное для тех мест имя в честь революционера и партработника Роберта Эйхе. В четыре года шустрый мальчонка попал по недосмотру под машину, сам не пострадал, но испугался страшно. С тех пор стал заикаться - вылечить так и не удалось…

Роберт Станиславович Петкевич - такая запись изначально была в метрике о рождении, а Роберт Иванович Рождественский - вовсе не псевдоним; новое отчество и красивую фамилию мальчик получил сразу после войны, когда мама повторно вышла замуж за своего однополчанина, офицера Ивана Рождественского.



Семья военнослужащего часто переезжала, один за другим менялись города: Кенигсберг, Каунас, Таганрог, Петрозаводск, Ленинград... Роберт учился во многих школах, быстро адаптировался, находил новых друзей, писал юношеские стихи и с удовольствием читал их на литературных вечерах перед восхищенными одноклассниками. Правда, профессиональные поэты сочинения Роберта Рождественского не оценили, отказав в поступлении в Литературный институт. Резюме оказалось беспощадным: творческая несостоятельность. С поэзией было покончено навсегда! Много лет спустя поэт обнаружил свои вирши в архивах Литинститута и с приемной комиссией согласился: «Ужас! Тихий ужас!».

Петрозаводский университет принял несостоявшегося поэта под своё крыло, и Роберт с головой ушёл в спорт, стал настоящим универсалом, получив разряды по волейболу и баскетболу, боксу и стрельбе. Через год всё же осознал своё истинное призвание и подал ещё раз документы в Московский Литинститут. Наверное, так распорядилась сама судьба: в 1951 году на один курс с ним поступили Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский.

Четверка поэтов, ставших символом времени - поколения шестидесятников, ворвалась в литературу со своими взглядами и манифестами, ставящими человека и его творчество в самый центр Вселенной. Как же это было сложно - до конца быть свободным и искренним! Вокруг двух самых ярких звёзд – Рождественского и Евтушенко формировалась эстрадная поэзия 60-х, их броским стихам было тесно на бумаге, требовалось широкоформатное звучание.


Роберт Рождественский во время выступления на поэтическом «капустнике» в Литературном институте имени А.М. Горького. Москва, начало 1950-х годов. Фото: из семейного архива Рождественских

Василий Аксенов назвал дуэт вечных соперников за звание главного поэта страны «двуглавым поэтом». Рождественский, собственно, и не соревновался, был далёк от нарочитого эпатажа, сценической яркости - просто работал и жил, любимый читателями и издателями, и, что немаловажно - властями. Просто абсолютный счастливчик, каких поискать!

Ровная и гладкая стезя - явление для честного человека немыслимое. В 1960 году Рождественский написал стихотворение «Утро» — философскую поэму-спор, диалог между Светом и Тьмой. Утро здесь символизирует начало новой, осознанной жизни, где нет места лицемерию и самолюбованию. Рождественский утверждает, что лучше видеть грязь при свете дня, чем комфортно существовать в мифической тьме. Наверху на стихотворение обратили пристальное внимание, автора обвинили в упадничестве. Тогда же поэт посмел выразить личное мнение в жарком споре с Никитой Хрущевым. Жизнь Рождественского в одночасье разительно изменилась - перед ним закрылись двери издательств, клубов и Домов культуры, поэта вычеркнули из столичной творческой тусовки.

В трудный период спасала работа над песнями - его стихи идеально ложились на музыку; композиторы-песенники – Пахмутова, Бабаджанян, Таривердиев – в один голос утверждали, что Рождественский поднял поэзию песенную на высочайший уровень Поэзии настоящей.


Певец Муслим Магомаев, композитор Арно Бабаджанян и поэт Роберт Рождественский. Москва, 1972 год. Фото: из семейного архива Рождественских

Поскольку поэтом-песенником он стал по воле случая, то никакого одобрения от друзей и собратьев по поэтическому цеху тогда не получил. «Разве твои стихи годятся для песенок? - говорили они, - ты ведь большой поэт». Миллионы поклонников, вечные аншлаги в Политехническом, куда стремилась попасть вся интеллигенция Советского Союза, трибун, бунтарь - какие ещё песни? Ведь уже был написан «Реквием» - стоял 1962 год, День Победы ещё не отмечался в отрывных календарях красным цветом, зато сейчас строки поэмы звучат перед каждой минутой молчания 9 мая:

Помните!
Через века, через года, —
помните!
О тех,
кто уже не придет никогда, —
помните!
Не плачьте!
В горле сдержите стоны,
горькие стоны.
Памяти павших будьте достойны!

Но у Рождественского получались настоящие народные песни, проходных текстов не было - их и сегодня помнят и исполняют. «Усталость забыта, колышется чад, и снова копыта, как сердце стучат», «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна», «Я прошу, хоть ненадолго, боль моя, ты покинь меня», «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю», «Позвони мне, позвони», «Не думай о секундах свысока, настанет время - сам поймёшь, наверное» — многие сейчас, наверное, начали напевать эти музыкальные строчки Роберта Рождественского.


Роберт Рождественский и с Евгением Евтушенко, 1962 год / Владимир Савостьянов /Фотохроника ТАСС

Поэт Владимир Соколов, друг Рождественского, как-то очень точно подметил одно, наиболее важное, качество его души: «Роберт обладал одним редким и прекрасным свойством – он был необычайно похож на свои стихи». «Писал о том, во что верил», – сказал поэт в одном из последних интервью. Наверное, именно поэтому его творчество становится близким и родным уже нескольким поколениям ценителей русской поэзии. И книги Роберта Рождественского сегодня стали чаще появляться на полках книжных магазинов: «Человеку надо мало…», «Все начинается с любви», «Мы долгое эхо друг друга», «Большое собрание стихотворений, песен и поэм», «Эхо любви» - из последнего.

А в книге «Шестидесятники. Литературные портреты», вышедшей несколько лет назад в знаменитой серии «ЖЗЛ», не нашлось места даже небольшой заметке о Роберте Рождественском…

БАЛЛАДА О КРАСКАХ

Был он рыжим,
как из рыжиков рагу.
Рыжим,
словно апельсины на снегу.
Мать шутила,
мать веселою была:
«Я от солнышка сыночка родила...»
А другой был чёрным-чёрным у неё.
Чёрным,
будто обгоревшее смолье.
Хохотала над расспросами она,
говорила:
«Слишком ночь была черна!..»
В сорок первом,
в сорок памятном году
прокричали репродукторы беду.
Оба сына, оба-двое, соль Земли —
поклонились маме в пояс.
И ушли.
Довелось в бою почуять молодым
рыжий бешеный огонь
и черный дым,
злую зелень застоявшихся полей,
серый цвет прифронтовых госпиталей.
Оба сына, оба-двое, два крыла,
воевали до победы.
Мать ждала.
Не гневила,
не кляла она судьбу.
Похоронка
обошла её избу.
Повезло ей.
Привалило счастье вдруг.
Повезло одной на три села вокруг.
Повезло ей.
Повезло ей!
Повезло!—
Оба сына
воротилися в село.
Оба сына.
Оба-двое.
Плоть и стать.
Золотистых орденов не сосчитать.
Сыновья сидят рядком — к плечу плечо.
Ноги целы, руки целы — что еще?
Пьют зеленое вино, как повелось...
У обоих изменился цвет волос.
Стали волосы —
смертельной белизны!
Видно, много
белой краски
у войны.

КЛАДБИЩЕ ПОД ПАРИЖЕМ

Малая церковка.
Свечи оплывшие.
Камень дождями изрыт добела.
Здесь похоронены бывшие,
бывшие.
Кладбище
Сан-Женевьев-де-Буа.
Здесь похоронены
сны и молитвы.
Слёзы и доблесть.
«Прощай!» и «Ура!».
Штабс-капитаны
и гардемарины.
Хваты-полковники
и юнкера.
Белая гвардия.
Белая стая.
Белое воинство.
Белая кость...
Влажные плиты
травой зарастают.
Русские буквы.
Французский погост...
Я прикасаюсь ладонью
к истории.
Я прохожу
по гражданской войне...
Как же хотелось им
в Первопрестольную
въехать
однажды
на белом коне!..
Не было славы.
Не стало и Родины.
Сердца не стало.
А память
была...
Ваши Сиятельства,
Их Благородия, —
вместе —
на Сан-Женевьев-де-Буа.
Плотно лежат они,
вдоволь познавши
муки свои
и дороги свои.
Всё-таки — русские.
Вроде бы — наши.
Только
не наши скорей,
а — ничьи...
Как они после —
забытые,
бывшие, —
всё проклиная и нынче, и впредь,
рвались взглянуть на неё —
победившую,
пусть —
непонятную,
пусть —
не простившую,
землю родимую!
И —
умереть...
Полдень.
Берёзовый отсвет покоя.
В небе —
российские купола.
И облака,
будто белые кони,
мчатся
над Сан-Женевьев-де-Буа.

МАРК ШАГАЛ

Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«— А Вы не из Витебска?..»—
Пиджак старомодный на лацканах вытерся...
«—Нет, я не из Витебска...»—
Долгая пауза.
А после — слова
монотонно и пасмурно:
«— Тружусь и хвораю...
В Венеции выставка...
Так Вы не из Витебска?..»
«— Нет, не из Витебска...»
Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно...
И нету ни Канн,
ни Лазурного берега,
ни нынешней славы...
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение...
Тот Витебск его —
пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит...
«— А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит,
как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою...
«— Так Вы не из Витебска...»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться...
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет...
И жалко, что я не из Витебска.

НОКТЮРН

Между мною и тобою — гул небытия,
звездные моря,
тайные моря.
Как тебе сейчас живется, вешняя моя,
нежная моя,
странная моя?
Если хочешь, если можешь — вспомни обо мне,
вспомни обо мне,
вспомни обо мне.
Хоть случайно, хоть однажды вспомни обо мне,
долгая любовь моя.
А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака.
Я им и тебе сейчас лететь велю.
Ведь я тебя еще сильней люблю.
Как тебе сейчас живется, вешняя моя,
нежная моя,
странная моя?
Я тебе желаю счастья, добрая моя,
долгая любовь моя!
Я к тебе приду на помощь,— только позови,
просто позови,
тихо позови.
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Только ты останься прежней — трепетно живи,
солнечно живи,
радостно живи!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи,
счастливо живи всегда.
А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака.
Я им к тебе сейчас лететь велю.
Ведь я тебя еще сильней люблю.
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи.
Счастливо живи всегда.

ЮНОША НА ПЛОЩАДИ

Он стоит перед Кремлём.
А потом,
вздохнув глубоко,
шепчет он Отцу и Богу:
«Прикажи...
И мы умрём!.».
Бдительный,
полуголодный,
молодой,
знакомый мне, –
он живёт в стране свободной,
самой радостной стране!
Любит детство вспоминать.
Каждый день ему –
награда.
Знает то, что надо знать.
Ровно столько,
сколько надо.
С ходу он вступает в спор.
как-то сразу сатанея.
Даже
собственным сомненьям
он готов давать отпор.
Жить он хочет не напрасно,
он поклялся
жить в борьбе.
Всё ему предельно ясно.
В этом мире
и в себе.
Проклял он
врагов народа.
Верит, что вокруг друзья.
Счастлив!..
...А ведь это я –
пятьдесят второго года.

ТИХО ЛЕТЯТ ПАУТИННЫЕ НИТИ…

Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
Извините:
Жил я впервые на этой земле.
Я ее только сейчас ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь…
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь…
Но ведь я не вернусь.

Источник