Как ломит виски…

Я взглядом кошки вперилась в перила,
Капля висит... Как все забавно, мило,
Так хочется упасть мне каплею с перил,
Разбиться на молекулы всех дождевых усилий,
Собраться воедино у берегов чужих.

И будто каплей дождевой повисла на перилах,
Вот так - прекрасна и легка, ведь я уже парила…
Со стоном вниз, и тельце на куски!
Какие брызги! На подбородке Авеля...
Или слезой у Каина...
И больше я не чувствую себя чьей-то убийцей.



И опять голые ресницы осенних деревьев царапают воздух, режут его со свистом, будто в глаза единого организма: небо-воздух-деревья - земля, песка надуло… Веки судорожно дергаются от боли, ветки – ресницы хлещут по лицу без контуров. Слезы осеннего ливня падают серебристыми иглами по отсутствию щек, их падение неслышимо в завывании ветра. Лишь в редких вспышках фар черно-белым кино мелькает пейзаж неистово оголяющейся природы: чернила неба, иглы дождя, прибитая ими листва к асфальту, голые ветки, царапающие уже безглазое лико.. .
Только сегодня ночью диалог дождя и ветра был иным, не октябрьским, июльским.
А сон, как рукой сняло и я вспоминала то, что, собственно, и не забывала, что стало моей историей.
Он был братом моей подруги. Она боготворила его. Когда они были рядом, в их газах цвета ночи прыгали чертенята. Им не было равных в умении вершить праздник. В те моменты жизнь флажками карусели неслась мимо, было уместно все: прокатиться на его шее, хлопая в ладоши от восторга, развести на любой удобной обочине костер и слушать его песни, которые он писал. Они оба манили глубокой заводью душ, в которых всплывали то царские ложки, которые подарила их предкам сама Екатерина Вторая, то бабушка с ароматным грибным супом…
Они всегда были оригиналами и их веселье было ритмом жизней, как их, так и тех, кто был рядом.
Он был Хорошим Человеком. Как большинство таких людей, больше он ничего не умел. Его любили все, не только дети, собаки и кошки, а и люди, вот что феноменально. Абсолютно все люди, всех рангов и категорий, видов и сословий.
И его боготворили женщины. Как говорил он сам, криво ухмыляясь, «за хороший мышечный скелет». Его нельзя было назвать красивым, ведь красоту заточить в ограниченность определения практически невозможно, да только.. в его глазах всегда горели звезды на влажном черном бархате, а широкоскулое лицо было невозмутимо. Он мерцал магнетизмом естественного Мужества, к нему влекло. Он был настоящим.
Я помню недосказанность ночей. Когда я лежала в чужой квартире, на чужих простынях в доме, где и он был гостем, лишь из-за меня приходящим каждый «день». И сквозь решетки окон луна лгала мне не в первый раз. Он всегда поздно приходил с работы. Я сквозь прищур век смотрела, как он пьет воду, неспешно раздевается и ложится рядом. Мое дыхание сводила судорога последующих поступков… это было странное время: два оголенных провода, которые закоротило. Два интересных человека, неведомо как оказавшиеся в одной, общей, на двоих жизни, в одной постели.. с одним бюджетом и блокнотами для стихов, постоянно носимых с собой.
А потом у нас появился свой дом. Кремовые стены, просторная комната с двумя окнами, кисея цвета коньяк, расшитая золотыми цветами и диван в тон.
В том доме мелькали карусели игр, звучали песни и смех, в том доме фасадом было счастье.
Но когда мы оставались одни, мы были будто поломанные куклы. Не хватало того обычного антуража, который присутствует в отношениях с теми, «кто-не-гений», с теми, обычными, у которых всегда есть «царь в голове». Мы вели молчаливые диалоги, сидя в столовой напротив друг друга, помешивая ложкой вечерний чай… и лишь ночью наши тела все не могли наговориться, вот где было разгуляться талантам, умеющим ценить слова, и воздающими недосказанность поступками.
Вспоминая сейчас то время, я все думаю, как же мало мы произносили слов. Я писала стихи в те часы, что его не было. Я писала их везде. И все новое и интересное вешала на гвоздик, вбитый в дверь гардеробной. Приходя домой он сразу мог узнать, что меня тревожило, что радовало, о чем я думала.
Я не помню, когда случился надрыв. Лишь одно – мы не умели доверять. Я сама тогда была еще настолько испуганным ребенком, пытающимся справится с прошедшими потрясениями, что постоянное ощущение его агонии, боли, с которой он проживал жизнь, выбивало меня из колеи.
Мне не забыть наш диалог, когда он мне сказал, что в его жизни был человек… это было много лет назад… но он до сих пор.. его губы кривились в усмешке, а глаза горели льдом. А я не находила в себе тепла и света, чтобы растопить этот холод. Молчание затянулось.
Я не помню, чем он завершился тот странный разговор…
Лишь как я собираю его вещи и вешаю последний стих:

Ты никогда не думал, что решение сродни виноградной грозди,
У него сначала есть исток – цветок, а потом завязь – проблема,
И проявляется прагматизм в срок, настает момент истины.
Решение. Необратимо.
И когда решение охлаждает ясностью воспаленный ум, больное сердце,
Больше нет опасностей, мысль увлекает за горизонт,
Мир бытия, как огромный зонт, будто от ветра, оберегает,
Душу и сердце от твоей скрижали, которая несет погибель и мрак.
Улыбаешься? Думаешь, это пустяк? Зря.
Я никогда покой не нарушу. Зачем мне тревожить больную душу,
Может быть гения, а может, просто, завершение духовного роста.
Я не буду искать в твоих потемках отблеск огромной души и солнца.
Нет у меня для этого ни сертификата, ни времени, ни палаты.
Если ты не сознаешь ценность жизни своей, всю ее бесценность,
Вряд ли тебе помогу я. Решение ведь не созреет зря.
Как капли с ладоней, стряхну боль, задую мечты, да пройдет хворь.
А ты утешишься долгожданной минутой своей алкогольной нирваны.
Очнешься, да снова пойдут чередой бездумные дни в череде запоев.
Настигнет покой. В конце пути дай бог тебе руку родную найти,
Которая даст хоть каплю счастья, в болезни, во мраке обнимет с участием.
Лихом не поминай меня. И Будь же ты счастлив.


А потом ливень плакал мной, а я ливнем, голые ветки царапали небо… кричал немощно ветер.. а я раскачивалась, сидя на полу, в квартире, где больше не было его вещей. Когда боль начала сводить меня с ума, я схватила трясущимися пальцами ключи с того гвоздика, где до этого висел последний стих, и выбежала в октябрьскую ночь.
Первый и последний раз в жизни я пила водку из горлышка, останавливаясь лишь для того, чтобы дышать, пила и все не пьянела, под взором ошалевшего таксиста, что вез меня в ночь, в тот дом, что был мне чужим, но влек так, будто мой.
Я знала, что больше никогда луна мне не сможет лгать сквозь решетки окон .. слишком правдива ее ложь, слишком хорошая у меня память. И так мало иллюзий.

И до сих пор я не могу понять, что же это было.
Мы молча обходим друг друга, встречаясь.
Мы шутим и смеемся… и так старательно не помним, что все рассказанное кажется вымышленным.