Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Ко дню рождения поэта Евгения Баратынского
[показать] Евгений Баратынский родился 2 марта 1800 года, в селе Мара Тамбовской губернии Кирсановского уезда, в небогатой дворянской семье. С 1819 был зачислен рядовым в один из петербургских полков. В 1820 — 1825 годах служил в полку, стоявшем в Финляндии. В 1826 вышел в отставку. Начал печататься в 1819.
Евгений Абрамович вначале писал элегии и послания: «Разуверение», «Не искушай меня без нужды...", 1821, положенное на музыку Михаилом Ивановичем Глинкой , отличавшиеся стремлением к психологическому раскрытию чувств в их сложности и внутренней динамике.
После разгрома декабристов для его стихов стали характерны пессимистические мотивы одиночества, скорби, неполноценности человеческой природы, тщеты бытия, грядущей гибели человечества, обречённости искусства.
В 1826 вышла его стихотворная «финляндская повесть» «Эда». Проявлением дружбы с Пушкиным и близости их литературных позиций явилась книга «Две повести в стихах» (1828), в которую вошли поэма Пушкина «Граф Нулин» и поэма Баратынского «Бал».
В последних стихах Евгения Баратынского, написанных во время поездки в Италию, зазвучали утверждающие ноты («Пироскаф», 1844). Его поэзии присущи философичность, глубина мысли. Билинский считал, что «из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое место бесспорно принадлежит господину Баратынскому». Последние годы жизни писатель провёл в подмосковном имении Мураново (позднее принадлежавшем Тютчевым). В 1919 в нём был создан литературно-мемориальный музей.
Евгений Баратынский был даровитым поэтом. Его отец был генерал-адъютантом Абрам Андреевич, мать - фрейлина Александра Федоровна, урожденной Черепановой. В детстве у Жени дядькой был итальянец Боргезе, и мальчик рано ознакомился с итальянским языком; вполне овладел он также французским, принятым в доме Баратынских, и с 8 лет уже писал по-французски письма. В 1808 его отвезли в Петербург и отдали в частный немецкий пансион, где он выучился немецкому языку.
В 1810 умер отец Евгения, и его воспитанием занялась мать, женщина образованная и умная. Из немецкого пансиона будущий поэт перешел в пажеский корпус, но пробыл там недолго. Сблизившись с некоторыми товарищами, участвовал в серьезных шалостях, из которых одна, граничившая с преступлением (кража), повела к исключению его из корпуса, с воспрещением поступать на какую бы то ни было государственную службу, кроме военной — рядовым. Это происшествие сильно подействовало на Баратынского; позже он признавался, что в ту пору «сто раз готов был лишить себя жизни». Всё это способствовало пессимизу миросозерцания, тем более, что с первых лет сознательной жизни Евгений уже был склонен мрачно смотреть на весь мир. 8-летним ребенком, из пансиона, он писал матери о своих школьных товарищах: «Я надеялся найти дружбу, но нашел только холодную и аффектированную вежливость, дружбу небескорыстную: все были моими друзьями, когда у меня было яблоко или что-нибудь иное».
В 11 лет Евгений Баратынский писал: «Не лучше ли быть счастливым невеждою, чем несчастным мудрецом? Отказываясь от того, что есть в науках хорошего, не избавляемся ли мы и от утонченных пороков?» Конечно, все эти рассуждения были почерпнуты им из книг, так как он читал охотно и много, но характерно, что именно такие мысли привлекали внимание мальчика и юноши. В те же годы юный Саша Пушкин, на лицейской скамье, зачитывался древнегреческим поэтом-лириком Анакреонтом и легкомысленными французскими поэтами XVIII века.
Покинув пажеский корпус, Баратынский несколько лет жил иногда с матерью в Тамбовской губернии, иногда у дяди, брата отца, адмирала Богдана Андреевича Баратынского, в Смоленской губернии, в сельце Подвойском. Из школы Женя вынес некоторое знание математики, к которой у него были большие способности и которой он не переставал интересоваться до последних лет жизни.
В деревне дяди он нашел небольшое общество молодежи, которая старалась жить весело, и он был увлечен в ее забавы. «Мы здесь проводим время приятно, все поют, смеются», — писал он матери. Но это не мешало ему добавлять: «О счастии много спорим, но эти споры напоминают споры нищих, рассуждающих о философском камне», и вновь говорит о «мраке, нашем общем отце».
В 1819 Евгений Абрамович поступил рядовым в гвардейский Егерский полк в Петербурге. Он показал свои стихи Дельвигу, они заинтересовали его. Дельвиг познакомил Баратынского с Жуковским, Плетневым, Кюхельбекером и Пушкиным. Благодаря содействию Дельвига, стихи Евгения Абрамовича появились в печати. «Ты дух мой оживил надеждою возвышенной и новой», — писал он позжее Дельвигу.
В следующем, 1820 году, поэт был произведен в унтер-офицеры и переведен в Нейшлотский полк, расположенный в Финляндии, в укреплении Кюмени. Пятилетнее пребывание в Финляндии оставило у Баратынского глубочайшие впечатления от «сурового края». Им обязаны лучшие лирических стихотворения: «Финляндия», «Водопад», и прекрасная поэма «Эда».
Первоначально он вел в Финляндии жизнь очень уединенную, «тихую, спокойную, размеренную». Все его общество ограничивалось двумя-тремя офицерами, которых он встречал у полкового командира, полковника Лутковского, старинного друга семьи Баратынских и их соседа по имению, который принял к себе в дом юного унтер-офицера. Впоследствии он сблизился с Путятой и Мухановым. Дружба с адъютантом финского генерал-губернатора Арсения Андреевича Закревского Путятой сохранилась на всю их жизнь. Путята так описывал внешний облик Евгения Баратынского: «Он был худощав, бледен, и черты его выражали глубокое уныние». Осенью 1824, благодаря ходатайству Путяты, Баратынский получил разрешение приехать в Гельсингфорс и состоять при корпусном штабе генерала Закревского. В Гельсингфорсе поэта ожидала шумная и беспокойная жизнь.
[показать]Эпиграмма Баратынского
«Что ни болтай, а я великий муж!»
Что ни болтай, а я великий муж!
Был воином, носил недаром шпагу;
Как секретарь, судебную бумагу
Вам начерню, перебелю; к тому ж
Я знаю свет, - держусь Христа и беса,
С ханжой ханжа, с повесою повеса;
В одном лице могу все лица я
Представить вам! Хотя под старость века,
Фаддей, мой друг, Фаддей, душа моя,
Представь лицо честного человека.
Эпиграмма была написана в 1825; Впервые опубликована во 2-ом номере «Московского Телеграфа» за 1826; направлена против журналиста, критика и издателя Фаддея Венедиктовича Булгарина.
К этому периоду относится начало его увлечения женой генерала Закревского, которую Пушкин назвал «беззаконной кометой в кругу расчисленном светил».
Сей поцелуй, дарованный тобой,
Преследует мое воображенье:
И в шуме дня, и в тишине ночной
Я чувствую его напечатленье!
Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой -
Мне снишься ты, мне снится наслажденье!
Обман исчез, нет счастья! и со мной
Одна любовь, одно изнеможенье.
Графиня Аграфена Фёдоровна Закревская, урождённая графиня Толстая (1799—1879)
Образ этой неординарной женщины вдохновил Баратынского на создание поэмы «Бал», вышедшей в 1828, в которой Закревская выведена под именем княгини Нины. Так в лирике Евгения Абрамовича родился новый для русской поэзии образ соблазнительницы с холодным сердцем, испепеленным разрушительными страстями:
Эта любовь нашла отражение в таких стихах Евгения Баратынского, как «Мне с упоением заметным», «Фея», «Нет, обманула вас молва», «Оправдание», «Мы пьем в любви отраву сладкую», «Я безрассуден, и не диво», «Как много ты в немного дней».
Из Гельсингфорса Евгений Баратынский должен был вернуться к полку в Кюмень и туда, весной 1825, Путята привез ему приказ о производстве его в офицеры. По словам Путяты, это поэта «очень обрадовало и оживило». Вскоре после того Нейшлотский полк был назначен в Петербург держать караулы. В Петербурге Евгений возобновил литературные знакомства. Осенью он возвратился с полком в Кюмень, ездил ненадолго в Гельсингфорс, затем вышел в отставку и переехал в Москву. «Судьбой наложенные цепи упали с рук моих».
В Москве, 9 июня 1826, Евгений Баратынский женился на Настасье Львовне Энгельгард и поступил на службу в Межевую канцелярию, но скоро вышел в отставку. Еще до женитьбы из Москвы он писал Путяте: «В Финляндии я пережил все, что было живого в моем сердце. Ее живописные, хотя угрюмые горы походили на прежнюю судьбу мою, также угрюмую, но, по крайней мере, довольно обильную в отличительных красках. Судьба, которую я предвижу, будет подобна русским однообразным равнинам...».
«Младые грации сплели тебе венок»
Младые грации сплели тебе венок
И им стыдливую невинность увенчали.
В него вплести и мне нельзя ли
На память миртовый листок?
Хранимый дружбою, он, верно, не увянет,
Он лучших чувств моих залогом будет ей;
Но друга верного и были прежних дней
Да поздно милая вспомянет.
Да поздно юных снов утратит легкий рой
И скажет в тихий час случайного раздумья:
"Не другом красоты, не другом остроумья -
Он другом был меня самой".
В значительной степени поэт оказался прав, и его жизнь, после 1826, стала однообразной. Его жена не была красива, но отличалась ярким умом и тонким вкусом. Её неспокойный характер причинял страдания Евгению Абрамовичу и повлиял на то, что многие его друзья от него отдалились. В мирной семейной жизни постепенно сгладилось в Баратынском все, что было в нем буйного, мятежного; он сам это осознавал: «Весельчакам я запер дверь, я пресыщен их буйным счастьем, и заменил его теперь пристойным, тихим сладострастьем». Из немногих стихотворных признаний поэта можно увидеть, что не всегда он мог всей силой своего разума победить страсти. По стихотворениям 1835 мы видим, что в эту пору он пережил какую-то новую любовь, которую назвал «омрачением души болезненной своей».
[показать]Сближеньем с вами на мгновенье
Я очутился в той стране,
Где в оны дни воображенье
Так сладко, складно лгало мне.
На ум, на сердце мне излили
Вы благодатные струи
И чудотворно превратили
В день ясный сумерки мои.
Стихотворение было написано в 1842; оно обращено к знакомой поэта, хозяйке литературного салона - Софье Карамзиной, с которой Баратынский познакомился зимой 1840 года.
Софья Николаевна Карамзина
Внешняя жизнь Евгения Баратынского проходила без видимых потрясений. Он жил то в Москве, то в своем имении, в сельце Муранове (неподалеку от Талиц, близ Троицко-Сергиевской лавры), то в Казани, много занимался хозяйством, ездил иногда в Петербург, где в 1839 познакомился с Лермонтовым, в обществе был ценим как интересный и иногда блестящий собеседни. В тиши работал над стихами, придя окончательно к убеждению, что «в свете нет ничего дельнее поэзии».
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
Известность Евгения Абрамовича Баратынского, как поэта, началась после издания, в 1826, его поэм «Эда» и «Пиры» и, в 1827, первого собрания лирических стихотворений. В 1828 появилась поэма «Бал» (вместе с «Графом Нулиным» Пушкина), в 1831 - «Наложница» («Цыганка»), в 1835 - второе издание.
Современная критика отнеслась к стихам поэта довольно поверхностно, и литературные неприятели кружка Пушкина довольно усердно нападали на его будто бы преувеличенный «романтизм». Но авторитет Пушкина, высоко ценившего дарование Баратынского, был так высок, что, несмотря на эти голоса критиков, Евгений был общим молчаливым согласием признан одним из лучших поэтов своего времени и стал желанным вкладчиком всех лучших журналов и альманахов.
Известие о смерти Пушкина застало Баратынского в Москве именно в те дни, когда он работал над «Осенью». Евгений бросил стихотворение, и оно осталось недовершенным. В 1842, в то время уже «звезда разрозненной плеяды», поэт издал тоненький сборник: «Сумерки», посвященный Вяземскому. Это издание доставило Евгению немало огорчений. Его обидел вообще тон критиков этой книжки. Белинскому показалось, что Баратынский в ней восстал против науки, против просвещения.
Евгений Абрамович не стал возражать на критику Белинского, но памятником его настроения той поры осталось замечательное стихотворение «На посев леса».
На посев леса
Опять весна; опять смеётся луг,
И весел лес своей младой одеждой,
И поселян неутомимый плуг
Браздит поля с покорством и надеждой.
Но нет уже весны в душе моей,
Но нет уже в душе моей надежды,
Уж дольний мир уходит от очей,
Пред вечным днём я опускаю вежды.
Уж та зима главу мою сребрит,
Что греет сев для будущего мира,
Но праг земли не перешел пиит,—
К её сынам ещё взывает лира.
Велик Господь! Он милосерд, но прав:
Нет на земле ничтожного мгновенья;
Прощает он безумию забав,
Но никогда пирам злоумышленья.
Кого измял души моей порыв,
Тот вызвать мог меня на бой кровавый,
Но подо мной, сокрытый ров изрыв,
Свои рога венчал он падшей славой!
Летел душой я к новым племенам,
Любил, ласкал их пустоцветный колос,
Я дни извёл, стучась к людским сердцам,
Всех чувств благих я подавал им голос.
Ответа нет! Отвергнул струны я,
Да хрящ другой мне будет плодоносен!
И вот ему несёт рука моя
Зародыши елей, дубов и сосен.
И пусть! Простяся с лирою моей,
Я верую: её заменят эти,
Поэзии таинственных скорбей
Могучие и сумрачные дети.
Осенью 1843 Баратынский осуществил давнее желание - предпринял путешествие за границу. Зимние месяцы 1843 - 44 провел в Париже, познакомился со многими французскими писателями, перевел несколько своих стихотворений на французский.
Весной 1844 он отправился через Марсель морем в Неаполь. Как только Баратынские прибыли в Неаполь, с Настасьей Львовной сделался очередной припадок. Это так подействовало на Евгения Абрамовича, что на другой день, 11 июля 1844 года, он скончался. Его тело было погребено в Александро-Невском монастыре.
to-name.ru›biography/evgenij-baratynskij.htm
«Мила, как грация, скромна»
Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах; как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.