Елена Камбурова:

«Женщины писали мне любовные письма» или «Золушка без туфелек»

[показать]

Иной раз смотришь на человека – и сразу понимаешь, как и почему он стал звездой.  С Еленой Камбуровой совсем другая история.  Слава обычно обходит таких, как она – нерасторопных, не кидающих щедрые жертвы на алтарь успеха.  Но сила её дара такова, что общие законы не действуют.  Впрочем, слава – не самое подходящее слово.  Камбурова – это Имя.  У неё несмелый взгдяд ребенка.  Пластика упрятанной в клетку большой птицы.  Её голос способен сделать одухотворенным любое лицо на экране.  Её называют русской Эдит Пиаф.

- Говорят, вы – женщина не от мира сего.  Как у Вас обстоят дела с бытом, с житейскими заботами?

- Очевидно, кому-то и может показаться, что я не от мира сего.  Я не прожила такую жизнь, какая обычно бывает у женщин: семья, домашние хлопоты, дети.  Хотя был и первый муж, и второй муж...

- Вы дуйствительно в детстве были очень застенчивы?  Как это совмещалось с призванием актрисы?

- Моя робость в какой-то степени сохранилась до сих пор.  И я по жизни её преодолеваю.  У меня с детства аллергия на массовость. Я не люблю, когда вокруг много людей.  Поэтому считаю себя камерной певицей: самый большой зал – тысяча двести мест.

- А были случаи, когда ваша робость становилась причиной провала?

- Безусловно.  В детстве я практически не выходила на сцену.  И в первый раз решилась выступить сольно в десятом классе.  Задумала выйти необычно – прямо из зала.  Да ещё  попросила, чтоб меня в конце программы поставили.  Это был провал провалов!  Если такой эпизод показать в кино, он был бы ультракомедийным.  Девочка хочет, танцуя, пройти сквозь зал, на первом же шаге опрокидывается, падает, потом наконец проталкивается через своих сверстников на сцену, открывает рот, пытается петь, а звук не идёт.  Она перебегает на другую сторону – голоса все равно нет.  В общем, погримасничала и убежала.  Волна волнения поглотила меня совершенно.  Зрители смеялись, а я, даже не взяв шубу, побежала домой в чем была.  И три дня не ходила в школу.  Вот такой первый экзамен, который я абсолютно не выдержала.

- Долго потом не решались повторить этот эксперимент?

- Года два.  Но внутренний голос – всё-таки очень серьезная штука.  Он говорит: «Иди!» - и тут ничего не поделаешь.  Уже учась в техническом институте, я начала его все сильнее слышать.

- А на кого вы учились?

- В Киеве я поступила в Институт легкой промышленности, собиралась стать инженером по обуви.  Но, закончив два курса, подала заявление об уходе.  Мистика, но с тех пор с обувью у меня происходят невероятные истории.  Я заказывала обувь для сцены, а мне делали её на полтора размера меньше.  Снова заказывала – и вновь получалось что-то совершенно неподходящее.  Фантастика!  Очень многих мастеров перепробовала – результат одинаковый.  Я уже могу делать музей своей непригодной обуви.  Какой только нет – даже из кожи карпа…  И вся стоит без дела.

- Наверное, обувь мстит за то, что вы её отвергли.  Но куда же привел вас внутренний голос?

- Я пришла в Киевский театральный институт, и меня принял светлой памяти человек – Михаил Верхацский.  Я почитала ему и на русском, и на украинском языке.  Меня потрясло, что он не только нашел время выслушать, но и сказал такие слова, которые дали мне терпение и мужество на годы вперед.  Потом я оказалась в Москве, в училище циркового и эстрадного искусства.

- Чему вас научил цирк?  По канату можете пройти?

- Нет.  Могу только жонглировать, и то лишь тремя предметами.  Я там не столько училась, сколько наблюдала, как работают настоящие циркачи.  С уроков вокала сбегала: меня вели как колоратурное сопрано, которым я не была.  После тех уроков разговаривать не могла.  К тому же я считала, что в будущем я петь не стану.  Я видела себя в театре, в драме.  Мой первый муж был педагогом того же училища – музыку у нас преподавал, но я не училась, как следует.

- Тем не менее вы вскоре стали известны именно как певица.

- Удача повернулась ко мне лицом, хотя я этого не осознавала.  Я записала на радиостанции «Юность» сразу десять песен на стихи Новеллы Матвеевой.  А тогда эту радиостанцию слушали буквально все – у меня моментально образовалась молодая аудитория.  Студенческая молодежь очень интересовалась такой песней.  И если бы у нас в стране не было жестокой цензуры, у меня, наверное, по-другому бы сложилась жизнь.  Но как только возникла перспектива гастролей – всё уперлось в мой репертуар.  На комиссии Минкульта исполнитель русских песен Иван Суржиков кричал: «Так начиналась Чехословакия!  Там молодежь тоже пела какие-то свои песни.  Видите, чем это закончилось?!»  И у меня началась полуподпольная жизнь.

- Интересно, а как в ваших глазах выглядят наши сегодняшние эстрадные звезды?

- Наша эстрада, мягко говоря...  Всё, что не попса, мне интересно.  Я так смело говорю о попсе потому, что я её знаю.  Это мазохизм своего рода, но я выслушала весь концерт на Манежной площади, посвящённый Пушкину.  Со слезами смотрела: мне было так обидно за Пушкина, за всю русскую культуру.  Будто саранча пришла и поела поле, которое выращивалось годами.

- А Пугачева, которая поёт Пастернака?

- Я это не приемлю.  Ведь есть так много других стихов, в которых можно выразить подобный род чувственности!  Но особенно мне было обидно слушать как по всей стране София Ротару распевала «Только этого мало» на стихи Арсения Тарковского.  Одни из самых тонких и пронзительных строчек!  А получился настолько противоположный результат.  Можно по-разному интерпретировать стихи, но не так, чтобы их взять и попросту уничтожить.

- Вас никогда не посещало искушение сделать что-то более коммерческое, выйти в массы?  Поёт же бывшая джазовая певица Лариса Долина про «погоду в доме», и многим нравится.

- Были моменты, когда очень известный композитор предлагал сотрудничество, хотел, чтобы я пела его песни.  Говорил: «Вы же понимаете, что я вас подниму».  Или в период моего тяжелейшего положения в Москонцерте, главный литредактор советовала: «У вас сейчас есть отличная возможность выступить в Колонном зале».  Речь шла о вечере именитого поэта, главного редактора «Огонька».  Но я отказывалась.  Понимаете, я не могу: есть вещи, через которые не переступишь.  То же самое – участие в передачах «Песня года».  Меня раньше много раз звали.  Последние лет десять уже, слава богу, не зовут.   Я вижу, что климат совершенно не мой – зачем же я буду там появляться?  Хотя это, безусловно, придаёт популярности.

- А от кого вы получаете удары?  От зрителей?

- Бывало, что и от зрителей получала такие удары страшные!  Это сейчас, приезжая на гастроли, я уверена, что придут те, кто меня знает.  А когда начинала, жанр был никому не известен.  Я пела: «Я такое дерево, я такое дерево, я такое дерево», исполняла баллады, сложные для неподготовленного слушателя произведения.  И видела, что студенческая молодежь носит меня на руках, на как только я попадаю в обычный эстрадный концерт, я – белая ворона.

- Чиновники от культуры не упрекали, что вы «далеки от народа»?

- Как-то раз на одном из концертов перед шахтерами, для того чтоб перекинуть хоть какой-то мостик к вниманию полупьяного зала, я сказала фразу: «Песни – очень хрупкие существа.  Они подобны цветам: если их воткнуть в песок – они вянут».  В зале действительно поменялась атмосфера, руководитель клуба говорил мне очень теплые слова, даже взял адрес.  И прислал открытку.  Она меня позже спасла, потому что местный администратор на меня донесла: написала, что я оскорбляю рабочий класс.  Мол, на такой почве песни не взойдут.  И на полном серьёзе это рассматривалось в партийных инстанциях.  Я предъявила письмо директора клуба.  Он писал, что тот концерт до сих пор вспоминает.  И таких случаев было много.  Саратовский обком тоже углядел «антисоветские настроения» в моём репертуаре.  Письмо пошло в Министерство культуры – и у меня наступили тяжелейшие времена в Москонцерте.  К счастью, тогда мне предложили сниматься в кино.

- А свою музыкальную работу в кино вы любите?

- Больше всего мне запомнились истории с «Рабой любви» и «Дульсинеей Тобосской».  Ну и, может быть, «Приключения Электроника».

- Так это ваш голос?!

- Конечно – я там за мальчика пела: «До чего дошёл прогресс».  Я и сегодня так спою: у меня этот тембр совершенно не ушёл.  В «Ералаше» заставка тоже моя – «Мальчишки и девчонки...»  Я тогда случайно оказалась на студии Горького, записывала другую песню, а рядом ребята хором пытались спеть для «Ералаша».  Редактору всё не нравилось, и меня попросили: «Покажите им немножко, чтоб получилось позадорней».  В итоге решили оставить мой вариант.

Ну, а с «Рабой любви» получилось так: по-моему, месяц Никита Михалков мучился с двумя музыкальными фрагментами.  Они действительно очень серьезные и решают историю всего фильма.  Искали человека, который записал бы вокал.  Чуть ли не пятнадцать певцов перебрали – и женские, и мужские голоса.  И, прямо как в сказке о “Золушке”, наконец вспомнили обо мне.

Меня потрясло, как работал на записи Михалков.  Я первый раз такое видела.  Обычно режисcер сидит себе в микшерской.  А он, затаив дыхание, стоял рядом, когда я пела, и, казалось, внутренне проживал всё вместе со мной.  Сделали два дубля, я хотела перепеть ещё раз – умоляла просто.  Мне сказали: «Нет, хватит.  Это то, что надо».

- А «Дульсинея Тобосская» чем запомнилась?

- Там очень важно было, чтобы получилось похоже на голос героини.  Мы к Гладкову приходили вместе с Гундаревой.  Один раз даже вместе попели.  Она прекрасная актриса, и, по-моему, у нас всё совпало.  Запись прошла очень легко.  В другом фильме, помню, писалась песня Алексея Рыбникова – её пела девочка.  В одном месте ей нужно было подняться на полтора тона вверх, а диапазона от волнения не хватало.  И меня попросили помочь.  Вот тут действительно пришлось трудно, потому что надо было на сто процентов попасть в её тембр – спеть две строчки, чтоб моё вмешательство осталось незаметным.

- Вижу, у вас висит портрет Фаины Георгиевны Раневской.  И знаю, что вы были знакомы.  Вас связывала дружба или только знакомство?

- Я считаю, что она одарила меня радостю общения с ней.  Я верю в чудеса, и моя встреча с Раневской – одно из таких чудес.  На радиостанции «Юность» я прочитала горьковскую «Нунчу», Фаина Георгиевна услышала программу – и тут же написала письмо, которое начиналось словами «Я никогда не писала на радио».  Мне долгие годы не приходило в голову ни позвонить, ни написать ей.  И опять же случай привел меня в её дом.  И уже все последние годы я много бывала у неё.  Когда Фаины Георгиевны не стало я пришла в её опустевшую квартиру и увидела что в Таганрог, где решили сделать музей, увезли только парадную мебель.  А основные предметы, которыми она постоянно пользовалась, остались.  И я забрала три вещи.  Вот мы сидим на тахте, на которой она спала все последние годы жизни.  Она была ей очень неудобна: вся сплошь с выбоинами, маленькая, не по росту Раневской.  Сейчас я привела её в порядок, а Фаина Георгиевна подкладывала подушки, чтобы её выровнять.  Тахта принадлежала когда-то Павле Леонтьевне Вульф, театральной звезде начала века, которая, можно сказать, поставила Раневскую на путь истинный.  И в память о ней Раневская спала только на этой тахте.  В другой комнате у меня стоит журнальный столик Фаины Геориевны, на котором у неё обязательно лежал Пушкин.  Кстати, когда я давала ей книги почитать, она всегда подписывала их: «Читала. Раневская.  Спасибо».

- Вы как-то сказали фразу: «В меня влюбляются женщины».  Что это значит?

- Я сама не знаю.  Я совершенно не по той части.  Может, так происходит потому, что женщина все-таки более тонкое существо, как мне кажется.  Они более восприимчивы и как зрители.  Не знаю, что они видят во мне, но действительно были женщины, которые серьезно увлекались – писали мне любовные письма самые настоящие.

- Насколько я понимаю, сейчас вы живете одна.  Вы легко переносите оюиночество или для вас оно все-таки – ноша?

- Очень легко.  Сейчас у меня нет недостатка общения: большой круг друзей.  Я не чувствую себя одинокой.  Хотя знаю, что такое тоска одиночества.  Это то, что происходило с Фаиной Раневской, которая всё время писала на бумажках слова «тоска смертная», когда ушли все её друзья, ровесники.  Даже мои приходы не спасали: я не могла ей заменить Качалова.  Но у меня подобного состояния пока не было.