Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Писатель Исаак Бабель (1894 - 1940)
Исаак Эммануилович Бабель - советский писатель, журналист и драматург, известный "Одесскими рассказами" о Бене Крике и одесских налетчиках. Родился 13 июля 1894 года в Одессе на Молдаванке. Учился в Киевском институте финансов и предпринимательства. Первые рассказы опубликовал в журнале "Летопись" в 1916 году.
Служил в 1-й Конной армии под командованием Семена Буденного и стал участником Советско-польской войны. В это время вел дневник, записи которого послужили основой для его известного произведения "Конармия". В 1939 году арестован за "антисоветскую заговорщическую террористическую деятельность" и шпионаж. Расстрелян в 1940 году в Москве. Реабилитирован в 1954 году посмертно.
Был трижды женат, имел троих детей. До наших дней дожила только младшая дочь Лидия. Старшая, Наталья - американский литературовед, умерла в 2005 году, сын Михаил Иванов - крупный художник XX века - в 2000-м.
И. Бабель. Автобиография
Родился в 1894 г. в Одессе, на Молдаванке, сын торговца-еврея. По настоянию отца изучал до шест-надцати лет еврейский язык, библию, талмуд. Дома жилось трудно, потому что с утра до ночи заставля-ли заниматься множеством наук. Отдыхал я в школе. Школа моя называлась Одесское коммерческое имени императора Николая I училище. Там обучались сыновья иностранных купцов, дети еврейских маклеров, сановитые поляки, старообрядцы и много великовозрастных биллиардистов. На переменах мы уходили, бывало, в порт на эстакаду или в греческие кофейни играть на биллиарде, или на Молда-ванку пить в погребах дешевое бессарабское вино. Школа эта незабываема для меня еще и потому, что учителем французского языка был там m-r Вадон. Он был бретонец и обладал литературным даровани-ем, как все французы. Он обучил меня своему языку, я затвердил с ним французских классиков, сошел-ся близко с французской колонией в Одессе и с пятнадцати лет начал писать рассказы на французском языке. Я писал их два года, но потом бросил: пейзане и всякие авторские размышления выходили у ме-ня бесцветно, только диалог удавался мне.
Потом, после окончания училища, я очутился в Киеве и в 1915 г. в Петербурге. В Петербурге мне при-шлось ужасно худо, у меня не было правожительства, я избегал полиции и квартировал в погребе на Пушкинской улице у одного растерзанного, пьяного официанта. Тогда, в 1915 г., я начал разносить мои сочинения по редакциям, но меня отовсюду гнали, все редакторы (покойный Измайлов, Поссе и др.) убеждали меня поступить куда-нибудь в лавку, но я не послушался их и в конце 1916 г. попал к Горько-му. И вот - я всем обязан этой встрече и до сих пор произношу имя Алексея Максимовича с любовью и «благоговением. Он напечатал первые мои рассказы в ноябрьской книжке «Летописи» за 1916 г. (я был привлечен за эти рассказы к уголовной ответственности по 1001 ст.), он научил меня необыкновенно важным вещам, и потом, когда выяснилось, что два-три сносных моих юношеских опыта были всего только случайной удачей и что с литературой у меня ничего не выходит и что я пишу удивительно плохо, - Алексей Максимович отправил меня в люди.
И я на семь лет - с 1917 по 1924 - ушел в люди. За это время я был солдатом на румынском фронте, потом служил в Чека, в Наркомпросе, в продовольственных экспедициях 1918 г., в Северной армии про-тив Юденича, в Первой Конной армии, в Одесском губкоме, был выпускающим в 7-й советской типогра-фии в Одессе, был репортером в Петербурге и в Тифлисе и проч. И. только в 1923 г. я научился выра-жать мои мысли ясно и не очень длинно. Тогда я вновь принялся сочинять.
Начало литературной моей работы я отношу поэтому к началу 1924, когда в 4-й книге журнала «Леф» появились мои рассказы «Соль», «Письмо», «Смерть Долгушова», «Король» и другие.
Красавица Антонина Пирожкова пробыла замужем за писателем Исааком Бабелем (1894-1940) всего семь лет. После его ареста прожила еще 70, не выйдя вновь замуж. С 1996 года проживала в США с дочерью. Опубликовала книгу воспоминаний, вышедшую на английском языке (1996) и по-русски (2001, «Семь лет с Исааком Бабелем»). Умерла во Флориде в 2010 году в возрасте 101 года.
[показать]Багрицкий
Усилие, направленное на создание прекрасных вещей, усилие постоянное, страстное, все разгораю-щееся - вот жизнь Багрицкого. Она была - подъем непрерывный. Среди первых его стихов попадались слабые, с годами он писал все строже. Воодушевление его поэзии возрастало. Страсть, в ней заключен-ная, усиливалась, потому что усиливалась работа Багрицкого над мыслью и чувством. Работу эту он ис-полнял честно, с упрямством и веселостью.
Писание Багрицкого - не физиологическая способность, а увеличенные против нормы сердце и мозги, увеличенные против того, что мы считаем нормой и что будет беднейшим прожиточным минимумом сердца в будущем.
Я помню его юношей в Одессе.
Он опрокидывал на собеседника громады стихов - своих и Чужих. Он ел не по-нашему, одежду его составляли шаровары и кофта, повадка у него была шумная, но с остановками.
В те годы, когда стандарт указывался обстоятельствами, Багрицкий был похож на самого себя и ни на кого больше.
Слава Франсуа Виллана из Одессы внушала к нему любовь, она не внушала доверия. И вот - охотни-чьи его рассказы стали пророчеством, ребячливость - мудростью, потому что он был мудрый человек, соединивший в себе комсомольца с Бен-Акибой.
Ему ничего не пришлось ломать в себе, чтобы стать поэтом чекистов, рыбоводов, комсомольцев. Го-ворят, он испытал кризисы подобно другим литераторам. Я не заметил этого.
Любовь к справедливости, к изобилью и веселью, любовь к звучным, умным словам - вот была его философия. Она казалась поэзией революции.
Как хорошая стройка, - он всегда был в поэтических лесах. Они менялись на нем, и эту работу вечно-го обновления он делал мужественно, неподкупно, открыто.
От него - умирающего - шел ток жизни. Сердца людей, впавших в тревогу, тянулись к нему. Жизнью своей он говорил нам, что поэзия есть дело насущное, необходимое, ежедневное.
По пути к тому, чтобы стать членом коммунистического общества, Багрицкий прошел дальше многих других…
Я вспоминаю последний наш разговор. Пора бросить чужие города, согласились мы с ним, пора вер-нуться домой, в Одессу, снять домик на Ближних Мельницах, сочинять там истории, стариться… Мы ви-дели себя стариками, лукавыми, жирными стариками, греющимися на одесском солнце, у моря - на буль-варе, и провожающими женщин долгим взглядом…
Желания наши не осуществились. Багрицкий умер 38 лет, не сделав и малой части того, что мог.
В государстве нашем основан ВИЭМ - Институт экспериментальной медицины. Пусть добьется он то-го, чтобы бессмысленные эти преступления природы не повторялись больше.
Александра Федоровича Керенского я увидел впервые двадцатого декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года в обеденной зале санатории Оллила. Нас познакомил присяжный поверенный Зацареный из Туркестана. О Зацареном я знал, что он сделал себе обрезание на сороковом году жизни. Великий князь Петр Николаевич, опальный безумец, сосланный в Ташкент, дорожил дружбой Зацареного. Великий князь этот ходил по улицам Ташкента нагишом, женился на казачке, ставил свечи перед портретом Вольтера, как перед образом Иисуса Христа, и осушил беспредельные равнины Аму-Дарьи. Зацареный был его другом.
Итак - Оллила. В десяти километрах от нас сияли синие граниты Гельсингфорса. О Гельсингфорс, любовь моего сердца. О небо, текущее над эспланадой и улетающее, как птица.
Итак - Оллила. Северные цветы тлеют в вазах. Оленьи рога распростерлись на сумрачных плафонах. В обеденной зале пахнет сосной, прохладной грудью графини Тышкевич и шелковым бельем английских офицеров.
За столом рядом с Керенским сидит учтивый выкрест из департамента полиции. От него направо норвежец Никкельсен, владелец китобойного судна. Налево - графиня Тышкевич, прекрасная, как Мария-Антуанетта.
Керенский съел три сладких и ушел со мною в лес. Мимо нас пробежала на лыжах фрекен Кирсти.
- Кто это? - спросил Александр Федорович.
- Это дочь Никкельсена, фрекен Кирсти, - сказал я, - как она хороша…
Потом мы увидели вейку старого Иоганеса.
- Кто это? - спросил Александр Федорович.
- Это старый Иоганес, - сказал я. - Он везет из Гельсингфорса коньяк и фрукты. Разве вы не знаете кучера Иоганеса?
- Я знаю здесь всех, - ответил Керенский, - но я никого не вижу.
- Вы близоруки, Александр Федорович?
- Да, я близорук.
- Нужны очки, Александр Федорович.
- Никогда.
Тогда я сказал с юношеской живостью:
- Подумайте, вы не только слепы, вы почти мертвы. Линия, божественная черта, властительница мира, ускользнула от вас навсегда. Мы ходим с вами по саду очарований, в неописуемом финском лесу. До последнего нашего часа мы не узнаем ничего лучшего. И вот вы не видите обледенелых и розовых краев водопада, там, у реки. Плакучая ива, склонившаяся над водопадом, - вы не видите ее японской резьбы. Красные стволы сосен осыпаны снегом. Зернистый блеск роится в снегах. Он начинается мертвенной линией, прильнувшей к дереву и на поверхности волнистой, как линия Леонардо, увенчан отражением пылающих облаков. А шелковый чулок фрекен Кирсти и линия ее уже зрелой ноги? Купите очки, Александр Федорович, заклинаю вас…
- Дитя, - ответил он, - не тратьте пороху. Полтинник за очки - это единственный полтинник, который я сберегу. Мне не нужна ваша линия, низменная, как действительность. Вы живете не лучше учителя тригонометрии, а я объят чудесами даже в Клязьме. Зачем мне веснушки на лице фрекен Кирсти, когда я, едва различая ее, угадываю в этой девушке все то, что я хочу угадать? Зачем мне облака на этом чухонском небе, когда я вижу мечущийся океан над моей головой? Зачем мне линии - когда у меня есть цвета? Весь мир для меня - гигантский театр, в котором я единственный зритель без бинокля. Оркестр играет вступление к третьему акту, сцена от меня далеко, как во сне, сердце мое раздувается от восторга, я вижу пурпурный бархат на Джульетте, лиловые шелка на Ромео и ни одной фальшивой бороды… И вы хотите ослепить меня очками за полтинник…
Вечером я уехал в город. О Гельсингфорс, пристанище моей мечты…
А Александра Федоровича я увидел через полгода, в июне семнадцатого года, когда он был верховным главнокомандующим, российскими армиями и хозяином наших судеб.
В тот день Троицкий мост был разведен. Путиловские рабочие шли на Арсенал. Трамвайные вагоны лежали на улицах плашмя, как издохшие лошади.
Митинг был назначен в Народном доме. Александр Федорович: произнес речь о России-матери и жене. Толпа удушала его овчинами своих страстей. Что увидел в ощетинившихся овчинах он - единственный зритель без бинокля? Не знаю…
Это памятник одесситам, имена которых вошли в золотой фонд литературы. На памятнике запечатлены Вера Инбер, Юрий Олеша, Валентин Катаев, Исаак Бабель, Семен Кирсанов и Эдуард Багрицкий.