[368x246]Мне всё время не даёт покоя этот образ женщины в метро. Час пик. Все, конечно же, в чёрном. И она тоже в чёрном. В чёрной или тёмно-синей куртке, коричневой вельветовой юбочке по колено, чёрных сапогах на каблуке... или без. Чёрная биомасса, единый коллективный разум, стремящийся добраться из пункта А в пункт Б, шевелится, жмётся... Понятно, что все хотят домой. Всем неприятно, но все хотят домой, и поэтому уплотняются, перемещаются, перестраиваются. И она тоже очень устала, и тоже хочет домой, и тоже жмётся, перемещается. Она стоит в таком месте, которое одновременно удобное, потому что у самой двери и можно быстро выскочить на своей станции, и в то же время неудобное, потому что все проходят мимо, задевают и пинают по сумке и по локтям. Задевают, задевают, задевают...


Есть такое кошмарное словосочетание - женщина среднего возраста. Если бы оно не было таким кошмарным, таким жестоким в своей точности, в своей безаппеляционности, в своей окончательности, то именно его я бы сейчас и употребила. "Вот, - сказала бы, - у дверей с надписью "не прислоняться" стоит женщина среднего возраста". Но я так не скажу, не могу так сказать и не знаю, как сказать по-другому. Потому что по-другому будет не точно. Если я скажу, что ей тридцать пять, например, то это, во-первых, не факт - может быть, ей тридцать восемь, а может быть, тридцать три. А может быть, и сорок один, просто она не пьёт и не курит. А во-вторых, кому-то может ошибочно показаться, что это полный расцвет сил, и тогда этот кто-то совсем не правильно всё поймет. Это не совсем расцвет сил. На самом деле это кризис. Кризис, который прощают сорокапятилетним мужикам и пятнадцатилетним подросткам. Им прощаются все выходки, их изо всех сил пытаются понять, защитить, о них и для них пишется гора специальной медицинской литературы. Потому что одиночество. На них наваливается одиночество и жрёт их. В пятнадцать он в прыщах, гормонах и не знает, что будет впереди, поэтому обостряется одиночество. В сорок пять нет прыщей, гормоны успокоились, но он уже не косая сажень в плечах, и многое позади, поэтому тоже обостряется одиночество. Поэтому и тем, и другим почти всё разрешено, даже предательство. Не гуманно было бы в такой ситуации не прощать и запрещать. Это правда.


Так вот женщине в этом смысле не повезло. Она оказывается, можно сказать, в пролёте. Она оказывается между двумя станциями как раз в тот момент, когда поезд мчится что есть силы. Её одиночество случается, плюс оно случается в том самом чудесном среднем возрасте, который тихонько начинает подступать уже после двадцати восьми. При этом со стороны прекрасно видно, что она уже не школьница в прыщах и поиске смысла, а напротив - с замечательным бюстом, с ножками, которые приятно высовываются из-под коричневой вельветовой юбки, с обустроенной чаще всего жизнью, а ближайшие десять лет у неё практично и подробно распланированы. И со стороны видно, что она не стареющий пузатый мужчина с оставленным позади карьерным взлётом, забытой идеей изобрести водородный двигатель и навсегда похороненными радостями бурного многочасового секса. У неё вот именно сейчас, вот как раз сейчас всё на взлёте и всё впереди. Задница упругая, карьера летит, как боинг, захочет - научится шить, захочет - станет ныряльщицей международного класса. И никто не будет пытаться принять и понять, что в этом месиве радостей и стремлений может быть одиночество. Потому что это было бы не логично. Потому что одиночеству тут вроде бы просто негде поместиться.


И вот она стоит в своей тёмно-синей куртке у дверей с надписью "не прислоняться" и упорно рассматривает схему метро или рекламу лекарства от кашля или афишу с сольным концертом популярной балерины. Хотя она знает схему метро и уж точно знает, как добраться до своей остановки. Хотя у неё в семье никто не кашляет, а если и закашляет, она быстро и экономно вылечит всех содовыми ингаляциями. И балет её сроду не интересовал. Мне кажется, она рассматривает портрет балерины, потому что боится смотреть на мужчин. Потому, что только в среднем возрасте можно ЭТО в мужчинах видеть, ЭТО прочитать в их лицах. Как наказание какое-то, лучше бы ЭТО вообще не уметь читать. Или на худой конец лучше пялиться на схему метро. Это вообще легко читается на лицах мужчин, а в общественном транспорте особенно. Потому что в транспорте некуда спрятаться, некуда деться друг от друга. Потому что в транспорте мужчина не может промелькнуть, сверкнув, как новогодняя мишура, возможностью чего-то нового в твоей жизни. Ну и потому, что мужчины, которые едут в семь часов вечера общественным транспортом, вот никак, никак не попадают в образ Мужчины, сформированный этим самым средним возрастом. Это такая особенная категория мужчин, которые не любят автомобили. Мужчины, которые не любят автомобили или боятся на них ездить по городу. Им чужда генетическая, с мужскими хоромосомами передающаяся страсть к технике, ко кнопочкам, железкам, деталькам, рычагам, скорости и возможности самому всем этим управлять. Да, представьте, мужчины, которые не любят автомобили, вызывают подозрение...

И вот если отвернуться от схемы метро и посмотреть на какого-нибудь пассажира, тоже одетого в тёмно-синюю куртку, особенно если при этом он едет со своей девушкой, можно прочитать вот что: Дорогая, реши всё сама. Дорогая, давай сделаем всё, как ты хочешь. Давай ты сама придумаешь, как сделать то, что ты хочешь, и сделаешь это сама. И это шифр. Шифр для женщин среднего возраста. Он не читается ни до, ни после среднего возраста. Уже одна только эта навязанная возрастом способность делает жизнь невероятно тяжёлой.

Ольга Авдеева
http://www.komikz.ru/news/man-and-woman/?id=928