Когда-то Россия была главной жемчужной страной Европы — и жемчуг здесь не привозили из заморских колоний.
Его доставали из обычных северных рек: мужик ложился животом на плот, смотрел на дно через берестяную трубу и вытаскивал раковины длинными щипцами.
Жемчуг шёл на кокошники, обувь, церковные ризы и даже хранился у купцов пригоршнями.
Он часто использовался, как деньги.
А потом огромный промысел вдруг исчез полностью.
Чтобы понять, куда делся русский жемчуг, придётся разобраться, какое отношение к кокошнику имеют сплав леса, плотины и жабры молодой сёмги.
Страна, которая ходила в жемчуге
В начале XVII века французский капитан Жак Маржерет, успевший послужить и Борису Годунову, и Лжедмитрию, записал своим соплеменникам на зависть: жемчуга в России носили больше, чем во всей Европе.
Богатый русский человек допетровского времени был в жемчуге буквально с головы до ног. Женские башмаки унизывали зерном так плотно, что сафьяна под ним было не видно.
Крестьянки, кстати, тоже носили. Северный праздничный костюм без жемчужной поднизи — ажурной сетки, свисающей на лоб с кокошника, — считался неполным. Поднизь — жемчужная сетка, свисающая на лоб.
Такой кокошник передавали по наследству: он был не головным убором, а семейной ценностью, которую можно пересчитать в деньгах.
Купцы пошли дальше и превратили жемчуг в валюту. Компактно, не портится, при перевозке через полстраны прячется в подкладку. Полностью ликвидный.
В Торопце — тогда уездном городе Псковской губернии, сегодня это Тверская область, — жемчуг у купеческих семей копился мешками, и при семейных разделах его, по свидетельству историка Михаила Семевского, «отсчитывают пригоршнями, как горох».
А в 1788 году Екатерина II утвердила герб города Кеми (Карелия), где в голубом поле красуется «сделанный из жемчуга венок» — в память о том, что из окрестных рек его вынимали в промышленных по тем временам количествах. Этот герб у Кеми и сегодня.
Так вот, за всем этим блеском стоял конкретный мужик. Мужик, стоящий по пояс в ледяной воде.
Первый батискаф из четырёх брёвен
Никакого ныряния с ножом в зубах. Русский жемчужный промысел был занятием пешим, медленным и предельно занудным — и укладывался в короткое северное лето, когда вода спадала и делалась прозрачной.
На мелководье шли вброд и высматривали раковины глазами. Если дно не просматривалось — искали ногами: створка жемчужницы на ощупь отличается от камня, её нащупывали босой ступнёй и поднимали, зажав пальцами ног. Отдельный вид спорта, требующий гибкости и очень спокойного отношения к холоду.
На глубине работал «водогляд» — четыре бревна, сколоченные так, чтобы посередине оставалась дырка. Ловец ложился на плот лицом вниз и смотрел в эту дырку через опущенную в воду берестяную трубу: труба гасила блики и рябь, и дно становилось видно, как через иллюминатор.
Первый русский батискаф - четыре бревна и кусок бересты.
Водогляд: четыре бревна, дырка посередине и берестяная труба вместо иллюминатора. Раковину доставали щипцом — шестом с расщепом на конце.
Заметив раковину, ловец опускал к ней «щипец» — длинный шест с расщепом на конце — и вытаскивал добычу. А дальше начиналось самое обидное.
Раковину надо было вскрыть, чтобы узнать, есть ли внутри что-нибудь. Узнать заранее нельзя. В исторических описаниях встречается оценка: иногда ради одного зерна вскрывали до сотни раковин. Больше всего ценили круглый «скатный» жемчуг — тот, что скатывался с наклонной ладони.
Найденное зерно ещё доводили до ума: по этнографическим записям, жемчужину носили во влажной ткани за пазухой, считая, что так она окончательно затвердеет.
Ради чего такие мучения — вопрос законный. Сейчас посчитаем.
Сколько зарабатывал ловец жемчуга
Жемчуг мог быть для северного крестьянина очень серьёзным заработком. В начале XX века крестьяне нередко сдавали скупщику найденную жемчужину всего за 50 копеек — 1 рубль. В пересчёте через зарплаты это примерно 2,5–5 тысяч современных рублей за одно жемчужное зерно.
А скупщик потом мог продать ту же жемчужину уже за 15–20 рублей — то есть примерно за 75–100 тысяч нынешних рублей. Разница получалась огромная.
Но главные деньги давал удачный сезон. В «Памятной книжке Архангельской губернии» начала XX века прямо сказано: опытный ловец на реке Керети при хорошей погоде за лето добывал жемчуга на 200–300 рублей. По нашему пересчёту это примерно 1–1,5 миллиона современных рублей за сезон.
Крестьянин получал за найденное зерно 50 копеек — рубль. Скупщик перепродавал то же зерно за 15–20. Вся экономика промысла — в этой разнице.
Для масштаба: фабричный рабочий в 1913 году в среднем зарабатывал за целый год около 264 рублей. То есть удачливый жемчуголов за короткое северное лето мог добыть жемчуга почти на годовую зарплату промышленного рабочего.
Правда, это был именно удачный сезон, а не гарантированный оклад. Можно было неделями мёрзнуть в воде, вскрывать сотни пустых раковин и почти ничего не найти. Но шанс вытащить из реки месячную зарплату одним хорошим жемчужным зерном и объясняет, почему люди продолжали этот промысел поколениями.
Экономика промысла была устроена узнаваемо: один мёрз и рисковал, другой владел рынком и ценой.
Раньше государство пыталось взять жемчужный бизнес под свой контроль - жалко было терять такие деньги, что мимо проходят. Но закончилось это безрезультатно.
Как прогорела казённая жемчужная программа
Пётр I надеялся поставить добычу жемчуга на пользу казне. Но не вышло
В 1715 году Пётр отправил «казённую команду рудознатцев» искать в реках жемчуг, руду и краски. Выяснилось, что новгородские крестьяне ловят его давно, охотно и мимо казны — «утайкою беспошлинно». Помочь государству вызвался крестьянин Григорий Кузнецов, показал реку и ловцов — и потом писал в Сенат, что домой возвращаться боится: соседи за донос собирались его побить и разорить.
В 1716-м наводить порядок послали капитана Максима Вельяшева — с правом нанимать знающих людей, а если добровольцев не найдётся, брать их в работу силой.
Итог первого сезона государственной жемчужной программы: пять жемчужин.
Ещё десять добыл новгородский дворянин Ханыков. Всё.
8 июня 1721 года вышел указ «О жемчужной ловле». Ловить без разрешения запретили всем сословиям, к рекам приставили присягнувших дворян и караул из крестьян. И там же появилось требование, которое сегодня читаешь с искренним восторгом: вскрывать разрешалось только раковины «с признаками самочек», а «самчиков» велено было бережно опускать обратно в воду.
Чтобы понять абсурд:
Пол двустворчатого моллюска по внешнему виду створки не определяется. Никак. Ни тогда, ни сейчас.
Это была природоохранная мера до появления самой экологии: намерение разумное, только вот модель природы выдуманная, далекая от реальности. Какой-то кабинетный чиновник видимо придумал, который понятия о раковинах никакого не имел.
За ловлю «на себя» полагался штраф в 100 рублей. При тогдашней подённой ставке в пять копеек это две тысячи рабочих дней. Огромная сумма
За десять лет монополии в Берг-коллегию поступило 4936 жемчужин. В 1732 году Коммерц-коллегия свела баланс - получился убыток.
Да и жемчуг найденный, как деликатно отметили в докладе, вышел преимущественно тёмный и синеватый.
В 1736 году Сенат сдался и разрешил ловить всем. Промысел ожил, а давление на реки выросло: к концу XVIII века на одних беломорских реках — Керети, Кеми, Умбе, Варзуге — жемчуга брали на 200 тысяч рублей в год. Примерно - 9 млрд рублей в современном эквиваленте.
И вот тут вылезла ловушка, встроенная в саму технологию.
Нет рыбы — нет детей
Нефть, которую не добыли, остаётся в пласте. Жемчужница, которую вскрыли зря, не остаётся нигде. Даже если пустую раковину бросали обратно в реку, моллюск с перерезанной запирающей мышцей был уже покойник.
Молодь сёмги над жемчужницами. Личинки моллюска проводят на её жабрах девять-одиннадцать месяцев — без рыбы-хозяина нового поколения не будет.
Растёт этот моллюск медленно и размножаться начинает лет через десять-двадцать — точный срок зависит от реки и температуры воды. Веками с популяций снимали самых крупных, то есть самых старых и самых плодовитых. Получилась эволюция наоборот.
С 1880-х по северным рекам погнали лес. Сотни тысяч брёвен по весенней воде, спрямлённые русла, заторы, кора и щепа на дне. Раковины перетирало в песок и выбрасывало на берега. Вырубка лесов усилила смыв почвы — дно заилилось, а молоди жемчужницы нужен чистый песчано-галечный грунт с кислородом: первые годы она живёт зарывшись и в иле просто задыхается. Плотины, стоки и обмеление довершили дело.
С 1880-х по северным рекам погнали лес. Брёвна перетирали раковины в песок, а заиленное дно не давало выжить молоди.
И третий удар, о котором ловцы даже не подозревали.
Личинка жемчужницы, глохидий, не умеет расти сама. Осенью моллюск выстреливает в воду миллионы личинок, и у каждой есть примерно сутки, чтобы зацепиться за жабры молодой сёмги или кумжи.
Глохидий
Британские биологи Марк Янг и Джон Уильямс ещё в 1984 году посчитали, что в природе промахиваются 99,9% личинок. Из тех, кому повезло, ещё около 95% гибнут прямо на рыбе. Уцелевшие сидят на жабрах девять-одиннадцать месяцев и весной осыпаются на дно готовыми крошечными моллюсками. Вероятность выживания совсем крошечная, как видите.
Стратегия работает только там, где рыбы много и она свободно ходит по реке.
Нет рыбы-хозяина — нет детей. Плотины на нерестовых реках, перелов и грязная вода били по сёмге, а рикошетом убивали жемчужницу, которая от неё зависит абсолютно.
Дальше сухая арифметика краха. Объем официального вывоза русского жемчуга за границу упал с 181 520 рублей в 1860 году до двух тысяч в 1899-м — падение в девяносто раз за сорок лет. Потому что жемчужница практически исчезла.
К 1905 году статистики Олонецкого земства констатировали: промысла нет. Жемчуг ещё было можно увидеть — но только на кокошниках у деревенских девушек по праздникам. Да в основном, то что от бабушек досталось.
Практический ответ на вопрос «где сегодня добыть в реке жемчуг» простой: законно — нигде.
Обыкновенная жемчужница внесена в Красную книгу России. Достать её со дна и вскрыть — уничтожение краснокнижного вида: за это предусмотрена административная ответственность, а при обстоятельствах, перечисленных в статье 256 Уголовного кодекса, дело может стать уголовным. Отдельная история — оборот природного жемчуга, который по российскому закону считается драгоценным камнем наравне с изумрудом.
Зоологи запускают в реку новых жемчужниц в Карелии
Хорошая новость в том, что жемчужница жива. В Варзуге на Кольском полуострове специалисты Карельского научного центра РАН говорят о сотнях миллионов особей — оценки разных лет расходятся, но это крупнейшее уцелевшее скопление вида в стране.
Реку собирают заново: отсыпают порог, укладывают гальку и валуны. В контейнере — жемчужницы, которых переселяют на восстановленный участок.
А в реке Суне, в заповеднике «Кивач», жемчужницу возвращают вручную. Ещё в 2012–2013 годах биологи перевезли туда из донорской реки Немины около пятисот моллюсков — примерно тот минимум, при котором популяция считается способной себя воспроизводить. Параллельно заново собирали нерестилище под самим водопадом: отсыпали порог, расставляли валуны, засыпали гальку.
Спасают, как видите, не раковину. Спасают реку целиком — лес на водосборе, гальку на дне и проход для лососёвых. Иначе не работает.
А жемчуг купить можно, и стоит он недорого: нитка культивированного пресноводного — от нескольких сотен до пары тысяч рублей. Секрет прост. На ферме одна раковина отдаёт за раз два-три десятка жемчужин вместо одной случайной, и растёт она в пруду, а не в краснокнижной реке. Бескровным это производство назвать нельзя — донорских моллюсков забивают ради кусочка мантии, да и хозяев на сборе урожая обычно вскрывают. Но реки оно больше не трогает.
Настоящий русский речной жемчуг сегодня встречается в двух местах: на антикварном рынке — в старых кокошниках и окладах, и в музейных витринах.
Жемчужница, родившаяся при Екатерине II, могла дожить до полёта Гагарина. Возможно, и до нас.
Но её вскрыли где-нибудь в 1830-х. Проверить, нет ли внутри зёрнышка. Зёрнышка уже не было.