Это цитата сообщения Александр_Ш_Крылов Оригинальное сообщение
Об искусстве и смерти
- Искусство - это единственная возможность смирить человека с тем, что он смертен. Оно всегда крутится вокруг этого. Начиная с Библейской традиции: жертва - смерть - жизнь. Важнее этой проблемы нет.
Человек, который пережил смерть близкого человека, понимает, что катастрофичнее, страшнее этого ничего не может быть. Смерть невозможно осмыслить, с этим невозможно смириться, это невозможно ни понять, ни принять эмоционально.
А искусство может по крайней мере сказать нам, что надо искать в себе силы, чтобы с этим справиться. Если бы мы с помощью искусства не тренировались все время, не репетировали в разных фильмах, романах, если бы мы не видели переживаний героев, то мы не смогли бы пережить этого.
Это очень благородная и большая миссия, страшная работа, но она абсолютно необходима. И все, кто серьезно занимается культурой и искусством, неизбежно к этому приходят. Но надо понимать, что с возрастом ты начинаешь думать по-другому.
Чем старше человек, тем лучше он понимает, что жизненные силы надо поддерживать. И если удается в жизни сделать что-то хорошее (для себя или для кого-то еще), то я говорю спасибо за то, что послана эта возможность.
В ноябре Британский институт кино BFI снова заговорил по-русски - "Духовным голосом Александра Сокурова". Ретроспектива знаменитого режиссера, которого организаторы назвали "живым доказательством русской исключительности", стала заключительным этапом масштабной программы "KiиO", которая началась в мае с показов шедевров начала XX века.
В первый вечер сезона "Англия" поговорила с Александром Сокуровым об исключительности кино, исключении насилия, плохом воспитании и хороших женщинах.
- Александр Николаевич, это первая ваша масштабная ретроспектива в Великобритании. Каким образом происходил отбор картин, принимали ли вы в нем участие?
- Я высказывал пожелания, чтобы включили большие военные картины. Но я не могу советовать и диктовать, потому что те, кто устраивает ретроспективы, обычно лучше знают обстоятельства, публику, им и карты в руки.
- Знаете ли вы, какая она, ваша публика?
- Я могу догадываться, что это люди образованные, люди, у которых есть амбиции и какое-то представление о жизни, о гуманитарной культуре, люди не без корней. Это я сужу по себе. Я не могу сказать, что я все знаю, все умею, но я точно могу сказать, что в современной культуре мне нравится, а что я совершенно отвергаю. У меня есть свои критерии и принципы.
- Какие они?
- Я считаю, что из публичной культуры должны быть исключены всякие формы насилия. На данном этапе развития кино и с развитием его возможностей показ насилия во всяких формах исключен. Потому что кино - очень обучающий инструмент, своеобразный тренинг, мощная психологическая, психофизическая сила, которая формирует человека, его пристрастия, привычки.
Кино - единственное искусство, которое может дегуманизировать человека, и сделает это быстрее, чем любые усилия всяких наркотических дилеров. Но почему-то с наркотиками борются, а с кино позволяют делать что угодно.
Кино может опустошить человека, забрать у него всю энергию, полностью лишить индивидуальности, сделать его эгоистом, ленивым, потребителем. Кинематографу это под силу.
- Но режиссер может и перенаправлять эти потоки?
- Конечно. Но есть режиссеры, американские в первую очередь, - кровососущие такие ребята, - которые популярны во всем мире, которым ничто не страшно, Бога для них нет, и дьявола они не боятся - ничего не боятся.
- А вы? Боитесь?
- Как режиссер я ничего не боюсь. Если бы я был таким, как Тарантино, я бы боялся. Но мы с ним говорим на разных языках, словно на шумерском и английском.
Есть вещи, которые категорически нельзя выносить на экран. То же самое насилие порождает психологическую привычку человека к тому, что убить - не страшно, мучения человека, когда его на экране истязают, - не страшно, разрываемое на куски человеческое тело - просто плоть, и ничего за этим нет.
Чем масштабнее развитие какого-то явления искусства, тем более примитивные вопросы ставятся. Я хочу хотя бы остановить этот разрушительный процесс.
- Вы думаете, кино это под силу?
- Да. Я на всех крупных фестивалях обращаюсь публично и непублично к директорам и говорю: "Давайте попробуем договориться, чтобы хотя бы в рамках кинофестивалей класса "А" были исключены фильмы с насилием. Попробуйте года два объявлять на Венецианском, Каннском, Берлинском кинофестивале, что вы не берете картины со сценами насилия". Но, к сожалению... [пока безуспешно].
- В этом году приз Лондонского кинофестиваля достался фильму "Нам надо поговорить о Кевине" - картине про насилие, но без насилия. Не кажется ли вам, что кинематограф пытается стать более гуманным?
- Представьте себе гениального, великого хирурга-шизофреника, который по непонятным причинам может повернуть операцию в неожиданном направлении. Ему покажется, что два легких - это слишком много, две почки - это тоже непонятная роскошь. Вот кинематограф - такой хирург.
Вообще у кинематографа плохое воспитание, это энергичный, здоровый, но невоспитанный ребенок, и от него можно ждать чего угодно. Ему сто лет, но он очень боится, когда с ним начинают говорить об ответственности за его действия. У кино больше обязанностей, чем прав, а режиссеры считают иначе.
- Но насилие ведь не рождается на экране - его корни глубже?
- Оно в природе человека. В несовершенстве человека, в способности человека убить, в его смертности. Зло существует само по себе, Господь Бог создал такой мир. А чтобы существовало добро, нужно постоянно прилагать усилия. Вот и все. Там, где не прилагаются усилия, существует зло. В ответе - все
- Вы много размышляли о природе зла в тетралогии власти, которая только что завершилась "Фаустом". А как все начиналось, из чего родился ее замысел?
- В какой-то момент мне вдруг надоели разговоры об ответственности верхушек. Мне было скучно от этого вранья про вождей, тиранов, их страшные поступки. Я являюсь частью народа, который несет чрезвычайную ответственность за сталинские репрессии. Я же видел, как не десятки, не сотни, а тысячи и миллионы людей молчали.
Что сегодня происходит на Ближнем Востоке? Европа что, не видит? Все ведь сидят и молчат! А потом окажется, что виноват какой-нибудь Саркози или Берлускони. Я просто в Гитлере, Ленине, Хирохито ищу общие черты, характерные признаки народов, обществ.
Они - квинтэссенция и суть национальных характеров, а национальный характер - это как Господь Бог. Это он позволяет или не позволяет что-то сделать отдельно взятому человеку или миллионам людей.
Я знаю, что в Европе не принято говорить о национальном характере, но мне это кажется преступным заблуждением. Надо об этом говорить и размышлять. Это что касается моей точки зрения на персонажей тетралогии, которая завершилась "Фаустом".
О женской логике
- А каковы отношения между понятиями "зло-власть-ответственность" и "женщина"? Ведь в ваших картинах о власти женщинам отведена довольно внушительная роль.
- Мир - мужской. Женщина по отношению к власти - это второстепенная и жертвенная фигура. Жена Ленина в "Тельце" - больная женщина, которая мало что может изменить. В истории Гитлера - это Ева Браун, которая любит изувера и больного человека.
А в "Фаусте" вы видите, что делает мужчина с бедной девочкой: просто предает ее и все. Когда дьявол на вопрос "А мы спасем Маргариту?" отвечает "Не-а", Фауст должен сказать: "Хватит!" Но нет, он идет дальше. А Маргарита погибнет. Вот вам поступок мужчины: любил, любил, хотел, но появилась другая цель, другие задачи - и он исчез...
Если бы власть в ряде стран оказалась в руках женщин, то я уверен, что политическая карта мира выглядела бы совершенно по-другому. Действия этих стран были бы совершенно другие. К сожалению, мужчины больше склонны к силовому решению вопросов и рассматривают все с точки зрения силы, сверхсилы, давления.
Если бы женщины решали судьбу арабского мира, то я думаю, что очень многое было бы по-другому. Вот интересный пример: Израиль на одного своего солдатика (Гилада Шалита. - Прим. авт.) обменял тысячу преступников - это было мудрое, абсолютно правильное решение в рамках именно женской логики.
Но мужчины не знакомы с женской логикой, они к ней не прислушиваются, и в современных условиях эта логика очень редко бывает превалирующей и определяет общий характер поступков. А нам нужны поступки, ведущие к примирению и взаимопониманию.