В академии я учился плохо. Нет, не оттого, что был каким-то законченным тупицей и отъявленным лентяем. Я вполне сносно учился два года - а потом пришло понимание... Что толку идти по дороге, которая ведёт не туда? К концу третьего курса я возненавидел больницы. Возненавидел их затхло-хлорный запах, их полуразгромленные помещения, идиотские белые халаты, похожие на маскарадные костюмы привидений.

К четвертому курсу общеобразовательные предметы вроде мировой культуры и инъяза закончились, и все занятия с того времени проходили в больницах. Естественно, учебу я практически забросил. Лекций и занятий, однако, не пропускал: уж лучше получить "неуд", чем пропуск без уважительной причины. Это было мучительное, изматывающее времяпровождение: ходить в академию, которую ты ненавидишь, в больницы, которые тебя задолбали, на предметы, которые тебе ни секунды не были интересны. 

Пытался ли я что-то изменить? Пытался. Собирался отчисляться. Получал недопуски к сессии. Бывал на грани отчисления по неуспеваемости. Бесполезно. Моя семья всякий раз давила так, что я и сам был рад продолжить обучение. Да и, в конце концов, куда идти-то потом, если даже отчислишься?.. В академии была хоть какая-то стабильность и определенность. ПризнАюсь, я боялся утратить эту определенность, сменить тошнотворно-привычное на неопределенное и неизвестное. 

Пытался даже начать учиться. Безуспешно. Тоска зеленая. Неужели это кому-то может быть интересно?.. Учёба снова и снова благополучно забрасывалась. 

Впрочем, было одно исключение: неврология. Пожалуй, нервы остались для меня самым ярким студенческим воспоминанием, этаким цветным теплым пятнышком среди холодной черно-белой пропасти. Туда, в серый холод, канули лучшие годы моей жизни... Скоро они забудутся: памяти свойственно стирать плохие воспоминания. Получится так, словно у меня вовсе не было промежутка времени с 17-и до 23-х лет. 

А вот неврологию, думается мне, я буду помнить еще долго... Почему я так любил её? Может быть, за то, что она была непохожей на остальные клинические дисциплины, вызывающие у меня уныние и тошноту. А может быть, дело было не в предмете, а в преподавателе. 

В течении полугода на неврологии изучают топическую диагностику. Это необычная, словно вовсе и не медицинская наука. Больше походит на что-то техническое: проводящие пути, рецепторы и эффекторы, перекресты... Большая часть занятия по топике проходит возле схемы-стенда с проводящими путями. На первый взгляд похоже на схему электрических цепей. В сущности, это и есть электрические цепи. К технике я мало расположен - но топическую диагностику почему-то полюбил. Топику нужно зубрить - интуиция и кратковременная память не помогут, если не выучил. Зубрёжку я терпеть не могу - но топику даже я начал зубрить.

Вела же неврологию ассистент Орленко, высокая сухопарая дама неопределенного возраста. Но о ней я немного позднее расскажу. 

Вот странное дело: в этом предмете было много такого, что я не люблю. Но в сумме эта куча минусов неожиданно дала плюс. 

К нервам я готовился тщательнее, чем к какому-либо другому предмету. Я делал это даже не вечером, а днем - перед парой, на лекции. 

Неврология у Орленко всегда была четвертой парой, и ей предшествовала лекция по фтизиатрии. Фтизиатрию читал старенький профессор, и читал он невыносимо скучно и очень тихо. Уже на средних рядах аудитории его было трудно расслышать. На задних - так и вовсе ничего не было слышно. Пользы от его лекций не было никакой. 

Впрочем, был один человек, которому эти лекции пригодились. Это был я. Перед "туберкулезной" лекцией я всегда заходил в больничный кафетерий (как он назывался?.. вылетело напрочь). Это было небольшое помещеньице рядом с аудиторией, шумный бедлам, полный врачей, интернов и студентов разных курсов. Там я прибегал к своему верному "рецепту": чашка кофе с молоком и большая конфета "Геркулес". В общем-то, годился и "Гулливер", и "Геракл" (разве Геркулес и Геракл - не один и тот же герой?.. для кондитерской фабрики, видимо - не один), но "Геркулес" не в пример вкуснее. Эта кофеино-калорийная смесь вмиг пробуждала меня от учебного ступора. Впоследствии я часто прибегал к ней и при других обстоятельствах. Иногда прибегаю и теперь...

На лекции я садился на заднем ряду и готовился к нервам. Помню это приятное волнение: учебник - толстый, его хорошо видно издалека. Старичок-профессор, хоть и тихонький, всегда немало сердился, застав кого-либо за посторонним занятием. Я рисковал - но прийти неподготовленным на нервы к Орленко было страшнее. Лекция всегда пролетала для меня незаметно. 

Кафедра неврологии выглядит строго и лаконично: белый кафель, белые панели на стенах, холодный люминисцентный свет, какие-то остролистые пальмы в кадках (они тоже казались строгими), хромированные дверные ручки... И в центре, подобно тотему, возвышается наш Священный Стенд. Воздух кафедры насыщен порядком и усердием. Как не стараться в такой атмосфере?! Помнится, мы не сразу заходили в учебную комнату. Я в ту пору учился в образцовой группе - но даже образцовая группа нервничала. Стоим, стоим... В конце концов решаемся, стучим и заходим. "Эффект пингвина", знаете ли: достаточно решиться одному - и следом решаются остальные. 

Вот она, ассистент Орленко, женщина-грозовой разряд, тонкая и угловатая, как хищное насекомое. Жгучий взгляд сквозь сверкающие очки... Любая из её реплик, если записать, заканчивалась бы восклицательным знаком - а то и несколькими:

- И где начинается этот двигательный путь?!!
- Лобная доля мозга, предцентральная извилина, гигантские пирамидные клетки, клетки Беца...
- У нас не урок гистологии!!!

Или, скажем:
- ...Здесь нерв дает перекрест...
- Почему - "даёт"?!! Кому даёт?!! Что даёт?!! Делает!

Многие студенты не переносили такого обращения. Девушки нередко выходили с ее занятий в слезах. Особенно доставалось двоечникам, длинноволосым парням, крестьянским детям и просто тем, кто разговаривали по-украински или на суржике. Их Орленко страшно не любила. 

Однажды один из студентов отсутствовал на занятии. Староста не поставил в табель пропуска: то ли забыл, то ли понадеялся на невнимательность преподавателя. Орленко, пересчитав нас по головам, тут же увидела, что одного не хватает. 
- Моя фамилия - Орленко, и никто не будет делать из меня дурочку!!!!!
Ставит отсутствующему огромное "н\б" и свою яростную зигзагообразную подпись - настолько яростную, что бумага табеля рвётся. 

С пациентам же ассистент Орленко, как ни странно, вела себя на удивление тихо и спокойно. Как-то раз зашел в ее кабинет между занятий (не помню уж, зачем) и обнаружил, что она принимает больного.
- Извините...
- Да. Хорошо. Подожди, - кротко ответила она. Ну просто овечка! Божий одуванчик!
Сел в кресло в коридоре. Пациент через некоторое время вышел. Я неторопливо подошел к кабинету и приоткрыл дверь...
- ПОШЁЛ ВОН!!!!! - На меня обрушился настоящий акустический удар. Тело среагировало быстрее, чем мозг: я еще не успел понять эту фразу - а тело уже самопроизвольно отскочило от двери. Наверное, даже физический удар был бы менее действенным. Если бы она чем-то запустила в меня - я бы и то отреагировал медленнее. Вот она, деятельность подкорки!..

Я не люблю криков и шума. Я не люблю отрывистых команд, чеканных докладов, вытяжений по струнке и прочей армейщины. Но, как ни странно, ключи к Орленко я подобрал уже на первом занятии. Секрет заключался в том, что отвечать на её вопросы нужно было тоже с восклицательными знаками:
- Повреждение! Задних! Рогов! В этом! Сегменте! Приведет! К выпадению! Чувствительности! В левой! Ноге!
Мало ответить правильно. Нужно чеканить по-военному: "Ура! Ура! Ура! Сдраю-желаю!" И нужно знать меру: говорить не меньше и не больше, чем нужно. Блистать эрудицией не менее опасно, чем давать неверный ответ. 

...Вот она подводит нас к стенду: раз, два, отвечай! А мы: три, четыре, перекрест Голля-Бурдаха! А она: поражение проводящего пути?! Мы: выпадение чувствительности в нижних конечностях! Она: а если еще и такое поражение?! Мы: нижний парапарез! (Ну, "мы" - не хором, конечно - а только те, кого она спросила)

Меня она любила спрашивать. Я же терпеть не мог отвечать. Но нервы были исключением: ответы натуральным образом отскакивали у меня от зубов. Я и сам себя не узнавал. 

Как-то раз мне приснилось, что я взял альбом и карандаш - и обнаружил, что могу рисовать с фотографической точностью. Оказывается, я просто не пробовал этого делать! И вот я сам себе не верю - и рисую...

Вот и на нервах я испытывал нечто подобное. Словно это вовсе и не мои слова, а какое-то альтер эго говорит. Я просто вдыхаю воздух - а с выдохом сами собой произносятся правильные ответы... Меня это очень радовало: я хоть на что-то сгодился! Какая-то собачья эйфория: Орленко могла накричать на меня - но она кивает мне! Она даже улыбается! Если бы у меня был хвост - я бы колотил им от счастья. Радость дрессированного животного, получившего награду...

Неврология всегда была четвертой парой и заканчивалась для меня полным изнеможением. "Сползает по стенке старик Козлодоев..." Придя "домой", на съемную комнату, я тут же ужинал, падал и засыпал до утра. "А готовиться?!" - ужаснулся бы кто-то. Ха, насмешили. Когда я к чему-то готовился?! (Ну, кроме топической диагностики)

...Средний балл по неврологии у меня был 5,0. (Почти у всей группы - тоже. Мы были любимой группой ассистента Орленко) Ни на одной кафедре я не делал таких успехов: ни до, ни после. 

Что было потом?.. Я нашел свое призвание и стал неврологом?.. 

"Так бы всё и продолжалось, 
Не найди коса на камень..."
М. Виргинская

Нет. Фиг вам. Это такая индейская национальная изба.

Топическая диагностика продолжалась одно полугодие, а затем началась клиническая неврология. Это такая же больничная муть, как и терапия с хирургией. И преподаватель вела уже другая. Естественно, я тут же потерял к неврологии всякий интерес. Я готовился к ней - но уже не так, как к топике, только чтобы поддержать свою хорошую репутацию. 

Так, спустя невесть сколько лет, я дописал еще одну историю "Ржави". Я не заглядывал в "Ржавь" уже давным-давно, не проверял и не исправлял ее. Это слишком больно...