Редко какой эпиграф так точно и сжато передает не то чтобы мысль, но движение будущей книги — скольжение над пропастью, “герметический пат”, вечная ничья, которая стоит блестящей победы.

“Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна”.

Прописные истины из “Учебника русской грамматики” в какой-то момент “надламываются”, становятся парадоксом. “Россия — наше отечество”? И это так же несомненно, как и то, что “дуб — дерево” и “смерть неизбежна”? Но ведь это эпиграф к книге эмигранта, человека, бежавшего из России и не желающего в Россию возвращаться. Ряд прописных истин превращается в череду вопросов. Разве дуб дерево? Это ведь еще и символ бессмертия. Разве олень — животное? Символ благородства. Разве Россия — наше отечество?.. А коли так, то самое страшное, что может быть в жизни человека — смерть, — может, и она вовсе не неизбежна? (“фигуры белых как бы висели над пропастью, а все-таки добивались своего”). Возможно и другое решение этого парадокса, выросшего из прописных истин, но и оно — в пользу писателя-эмигранта, мучимого ностальгией и страхом смерти. “Смерть неизбежна”, но тогда и все прописные истины становятся твердо на определенные им места: “Россия — наше отечество”, — хотя бы мы и бежали из нашей страны (“черные успевали устроить себе герметический пат”).

Либо “Россия — не наше отечество” (хотя бы мы говорили, и писали, и думали по-русски) — и тогда смерть не неизбежна.

Либо “смерть неизбежна” — и тогда “Россия — наше отечество” (хотя бы мы и жили, уехав из России, в Германии, Франции, Англии)...