Это цитата сообщения Marginalisimus Оригинальное сообщение

Александр Мирзаян: "Как щитом, прикрываясь гитарой"

 

 

 

Алекса́ндр Завенович Мирзая́н (р. 1945) — российский поэт, композитор, бард, телеведущий, теоретик авторской песни.

Александр Завенович Мирзаян родился 20 июля 1945 г. в Баку. В 1969 г. окончил филиал МВТУ им. Э. Баумана, затем работал инженером-физиком в Институте теоретической и экспериментальной физики в Москве.

Первые песни написал в 1969 г. В 1970-х регулярно участвовал в мероприятиях московского КСП — фестивалях, конкурсах и слетах. Неизменно становился лауреатом или дипломантом. В 1970—1980-х активная гражданская позиция Мирзаяна и его приверженность «неофициальной» культуре (бард пропагандировал творчество Д. Хармса, И. Бродского и т. п.) стала причиной его конфликта с властями — его нередко заносили в чёрные списки бардов, не допущенных на сцену на сборных концертах. Был период негласного запрета на его творчество, но он никогда не прекращал свою работу и с 1988 г. занялся исключительно авторской песней, став членом творческого объединения «Первый круг», в которое входили Владимир Бережков, Виктор Луферов, Михаил Кочетков и другие авторы.

 

 

Мирзаян пишет песни как на свои стихи, так и на стихи русских поэтов — В. Сосноры, И. Бродского, Д. Хармса, М. Цветаевой, О. Чухонцева и др. Чужие стихи в песнях зачастую предстают в сильно изменённом виде. Бард играет на шестиструнной гитаре, используя весьма необычную технику.

На концертах 1970—1980-х, наряду с исполнением песен, читал литературные анекдоты Даниила Хармса.

С конца 1990-х Мирзаян всё больше времени уделяет исследованию и историко-философскому осмыслению самого феномена песни. На его выступлениях собственно пение всё больше уступает место рассуждениям о песенной культуре. Участник бардовского ансамбля «Песни нашего века».

 

 

 

Александр Мирзаян: "Как щитом, прикрываясь гитарой"

(Лев Аннинский)

 

Когда известность Александра Мирзаяна достигла такой степени, что о человеке начинают рассказывать анекдоты, – стали говорить: в детстве он был хулиган, рос на улице, дрался скамейками…

Опровергнуть этот сюжет с фактами в руках не представляется возможным. Детство Мирзаяна отделено от нас полувековой толщей времени и прошло в городе Баку, отделенном от нас теперь еще и госграницами. Однако юность барда протекла в местах довольно близких: в Московском Высшем Техническом Училище, и во времена, каковые историки (и историки «самодеятельной песни» в частности) признают золотым десятилетием либерализма, людей же этого десятилетия ласково облекают в шерстяное  слово: «шестидесятники».

Любовь к ним впитывает в свою душу студент, первые песни спевший перед народом в последний год 60-х (был тогда соответствующий жанр: «домашний концерт», в смежности с «интеллигентской кухней»).

Время «бури и натиска» кончалось, начинался «застой», но  это еще не было осознано, и само слово «застой» еще не было найдено, и плаха еще не легла. Буйные чувства ценились – Высоцкий хрипел из всех динамиков.

Главное, что однако не позволяет поверить в буйное прошлое Мирзаяна, - сам облик его, поэтическая интонация, тип артистизма. Никакого буйства, никакого надрыва, никакой готовности бить, крушить и вообще агрессивно «заявлять о себе». Спокойная доброжелательность, приветливая улыбка, размеренный ритм гитары. В конце концов, и благородная седина, окаймившая красивую голову, не вяжется с крутостью «берущего горлом» бойца, который (по модели того же Высоцкого) становится чуть ли не символом молодости. Но не вяжется и с маской маленького человека,  жалость к которому (по модели Булата Окуджавы) становится чуть не традицией бардовской песни. А вписать Мирзаяна хотят или в тот, или в этот ряд.

Вот он кладет на музыку и исполняет сосноровского «Филина». Птица плачет о бренности земного существования. В самиздатском журнале «Менестрель» появляется ядовитая анонимная заметка «О чем плачет филин вторичного искусства» – в ней сказано, что Мирзаян демонстрирует «истерию» интеллигента, «напуганного химерами, которые он сам себе придумал».

Большей нелепицы относительно Мирзаяна нельзя себе представить. Во-первых, если он «вторичен», то химеры надо переадресовать автору «первичного» текста – Виктору Сосноре. А во-вторых, нет ничего более далекого от Мирзаяна, чем «истерия». Может, в 1980 году (когда появилась та заметка) и сказалось отсутствие других определений для интеллигентского состояния, кроме «истерии», но Мирзаяну свойственно совершенно другое отношение к химерам, которые он «сам себе придумывает».  Он ими не то что любуется, но их любовно перебирает, передавая магию легенды и созерцая неразрешимость вопросов с невозмутимостью аэда или рапсода, коего мудрость побуждает прятать горечь в углах чуть улыбающихся губ.

Как истый сказитель, у которого и гитара звучит как кифара, Мирзаян артистично «путает преданья старины и юношам рассказывает сказки», он поет о героях нетленной античности и  неувядаемой классики, о пирах Алкиноя и видениях Одиссея, о безумии Гамлета и страстности Мартироса, так что проступает в его сказаниях то древняя Греция, то императорский Рим, то апостольское древнеармянское христианство… И ко всему – еще и густая сеть современных литературных реминисценций – от Бродского до Губанова.

О Губанове чуть позже, а о Бродском интересно вспомнить именно с точки зрения того, что берет у него Мирзаян (и перелагая его мотивы для своих песен, и просто «относясь» к этому апостолу современной лирики): у Бродского он ценит то, что тот «даже свою боль, даже щемящее чувство описывает как бы со стороны» с некоей «высоты», отстраненно.

О какой «истерии» тут может быть речь?

Напротив, в основе, в фундаменте мирзаяновской истовости я склонен искать нечто прямо противоположное нервической переменчивости «современного человека», нечто от эйнштейновской невозмутимости: бог, конечно, коварен, но он не злонамерен, он играет с нами, но игра немыслима без правил, и эти правила дают человеку надежду.

На поверхности стиха – игра, непредсказуемость, улыбочки Ивана-дурака, а из глубины проступает железо логики (хотя логику здесь время от времени вполушутку пинают). Если «за тонким кружевом ресниц» разглядеть зрачки, – там взгляд тверд, там…бином, извлеченный из клавиш, там… «пи», на какое не разделить целое, там… 

Обнаружишь, что масса движенья
Оказалась лишь телом вращенья. 

Спираль бытия заворачивается. О, физики, теноры ХХ века! О,  шестидесятые годы, осветившие юность барда! Это ведь не только Окуджава и Анчаров, Городницкий и Визбор, Кукин и Клячкин… Как-никак выпускник МВТУ Александр Мирзаян проработал-таки два десятка лет в Институте экспериментальной физики! Физик-экспериментатор не только держит в пальцах тончайшие материи природы, он сквозь крышу синхроциклотрона чует фундаментальные законы бытия.

«Исключенья твои – это формулы будущих правил». Опираясь на такой базис, можно упоенно перебирать исключения; то есть, перебирая струны гитары, увлеченно перебирать имена предтеч. Как истый неофит филологии, Мирзаян уснащает свои песни перекличками, иногда ставя тон на грань центона. Слушатель, имеющий вкус к истории словесности, может словить в этом своеобразный кайф: он должен держать в памяти стихи Пушкина, Лермонтова, Крылова…

«И эта цепь, и та – на дубе том – сплелись в одну на дереве пустом…» «Святые спят, пустыни внемлют богу… и я один ступаю на дорогу…» «Где тут вытянуть воз, не отдавши волос – уж и лебедя звали, и рака…»

А рядом - Сологуб с Передоновым, Гончаров с Обломовым, Алексей Толстой с чудесами…

«Все надежды – по швам. Что ж останется нам? Лишь гостинцы от мелкого беса… Так откроем вино и в пустое окно поплывем на горбатом диване, где кончается лес, где на поле чудес осыпается древо желаний…»

А еще: Бродский, Губанов и… Цой:

«За власть из гаек и болтов…» «Зачем мы держимся за камень с холодным именем «Земля?..» «Оглянулся – ни крыши, ни стен, только песни про новую эру – это время крутых перемен о свободе ревет под фанеру…»

Оглянулся – сюжет завершен, новые правила игры плахой лежат на следах былых исключений, тело вращения сделало укорот массе движенья. С невозмутимостью естествоиспытателя Мирзаян повествует о ходе эксперимента:

Я вышел на свет из дворовой лужи.
Я верил, что всё, что споём, настанет.
Я честно со всеми стучал по груше
и вместе со всеми мешал в стакане.

Я видел обоих вождей в гробу,
шатался и мусором грел карманы —
и понял, что мы будем жить в саду,
увидев в ушах у себя бананы.  

Теперь самое время вынуть бананы и вернуться к исходу опыта, когда в открытые уши влетали звуки неслыханного воодушевления 60-х.

Трем учителям салютует Мирзаян на старте своего бардовского пути.

Анчарову: «А назад поглядеть – там уходит дорога вперед… Только шорох шагов, только голос ничей, только шаг…»

Булату: «Гитары трогали в ночи, внушали скрипочкам сомнение, играли в ма-а-аленький оркестрик под ненадежным управленьем…»

Аде Якушевой – и тем самым Визбору: «Кабы ведал, кабы знал это все заранее, никогда бы не сказал: «Ты – мое дыхание»…

Эти предтечи отходят в прошлое. Мирзаян оборачивается к своим сверстникам: «Я помню гитару и платье твое, с Володей и Витей поете втроем…» «О, наша Вера, к чему нам слова?»

Володя и Витя – Владимир Бережков и Виктор Луферов. Вера – Вера Матвеева.

Трое из поколения. Крутой бунтарь, готовый все сокрушить, переиначить, перехватить. Веселый скоморох, готовый все поставить «торчком», вытолкать в чудаческий абсурд. Скорбная пифия, со стоическим спокойствием предсказывающая ледяной финал.

Люди межвременья, на грани потерянности рванувшиеся жить и провалившиеся в неощутимость смысла. Самая молодая община гениев (СМОГ – сенсация эпохи, отменившей сенсации), самый уверенный гений которой – Леонид Губанов – едва успел выкрикнуть свое, а все прочие ушли в сторожа-дворники. Поколение, булькнувшее в Застой.

Мирзаян рассказывает об этой драме с философской невозмутимостью. Но трепет души, проваливающейся в царство теней, сотрясает песню. С первого же куплета, пропетого в 1969 году:

Гордятся мёртвым светом фонари.
Танцуют в лужах глянцевые тени.
И наши мысли бродят до зари,
укрыв плащом дрожащие колени.

Можно попробовать приободриться, обратив гримасу боли в беспечную улыбку:

А мы умеем — грустно усмехаться,
плевать в своих попутчиков, шутя,
и на прощанье долго извиняться,
что слишком поздно поняли себя.

Нет, еще не поняли. Только-только влезли в ситуацию. Едва-едва вышли из-под бликующих миражей и оглушающих трубных призывов. Но уже почувствовали: не то… 

Ложится тень на светлые палитры,
течёт река незыблемых идей,
гремят фанфар красивые молитвы,
и слезы льёт распятый иудей...

Надо вспомнить, что в 1969 году слово «иудей» еще не вполне отчищено от полузапретности, и слово «распятый» еще рискованно, и Христос, здесь полуназванный, еще далеко не воспринимается как вождь того возвратного движения к тысячелетней вере, которое начнется лет десять спустя. Вопросы висят в воздухе, ответы еще не брезжат; ощущение тайны (и многообещающего рая) еще мешается с ощущением обмана (и самообмана). Но уже вектор движения, традиционно устремленный вдаль и ввысь, понемногу закручивается в спираль, а там и в кольцо, гасящее движение.

«Непонятно зачем и куда – непонятно, время рвется вперед, чтоб вернуться обратно, постоянно забыв, что хотели исправить, и не может найти свою прошлую память».

Там, где должен таиться ответ, – тишина. Там, где должен звучать голос, – немота. Там, где мечталась полнота, – пустота.

«Когда в окне навстречу мчится, раскинув белые поля, не зная, что еще  случится, кричит в пустые наши лица больная родина моя…»

Написано – в 1983-м.

Самое интересное наступит десять лет спустя, когда пустота начнет  лавинообразно заполняться, немота сменится криками, а на безответные вопросы будут даны безапелляционные ответы.

В соответствии с российской политической мифологией больная родина лечится сквозняком с Запада. Пушкинскими словами говоря, очередной раз рубят окно в Европу.

Это – едва ли не главный сквозной мотив Мирзаяна. Тезис: «Куда теперь рубить окно, коль двери заперла эпоха?» Антитезис: «Так уж вышло оно – зря рубили окно». Синтезис: «Все одно: то ли Дон повернуть, то ли шведу пальнуть из окошка».

Заметим: не в шведа, а шведу. Цивилизованная эпоха. Петр, если верить Пушкину, собирался в окно шведу грозить. Чтобы обеспечить темной Руси свет в окошке.

У Мирзаяна окно – во тьму. Двери – во тьму. В конце туннеля – наверняка тьма. Тьма – начало пути. «Смерть – короткое пристанище, за которым долгий путь». Путь из смерти в смерть? А, это почти то же, что из жизни в жизнь. То есть из миража в мираж: И «наши тени продолжают путь, не покидая призрачных объятий…»

Улыбающийся летописец повествует об этом без тени паники, без всякого сокрушения, без намека на нервический стресс. Так всезнающий мудрец рассказывает доверчивым детям. О свободе, по которой тосковало поколение, разнесшее по кускам имперскую твердыню. О том, как «раскатали под орех, разнесли по тройкам, и теперь одна на всех – птица-перестройка».

То ли гоголевская тройка продолжает полет, то ли особые совещания заседают… на жаргоне 30-х – «тройки».

«…Мы кричали на всех: «Ура!» Мы не знали, где выйдет правда, – только кровь, что лилась вчера, потечет непременно в завтра…»

 Вообще-то такие пророчества должны рвать певцу горло – в духе Высоцкого. Мирзаян однако твердо стоит на почве другого авторитета – того самого, что «поднимался над». Тем сильнее эффект катастрофических предсказаний:

Я тоже не ведал, на чём свернусь,
пока не упёрся башкой барана,
что нашим умом не осилить Русь,
а только аршином в штанах тирана.  

Вот так: закручивается спираль свободы.

Потерянное поколение может спастись, только найдя себя в самой потерянности. Горький финиш должен переосмыслиться в вечный старт. Если нет опоры, то есть шанс опереться на фатум безопорности. На рубеже 90-х бард продолжает сказание, а десять лет спустя подтверждает свершившееся:

Мы вправду не знали, что будет так страшно,
когда загремит Вавилонская башня,
но пала темница, и ровно у входа
нас встретили зубы дарёной свободы.  

Это – Пушкину, его «рухнувшим темницам», это – тем, кто нас «встретит радостно у входа».

Но как все-таки примириться с тем, что произошло?

И всё же ты вспомни, попробуй, без грусти,
какое мы время держали на гуслях,
и в лютую стужу на струнных орудьях
слова согревали прокуренной грудью. 

Вот оно: все совершалось на гуслях. На струнах. На словах.

Какие мы сами построили мифы,
куда уводили по узкому грифу 
былых обитателей блочных бараков,
что больше терпели, чем терпит бумага. 

Бумага все терпит… Из блочных бараков позднесоветской казармы можно убежать по узкому гитарному грифу… куда? В очередной мираж?  

Нет, не было мысли у нас о побеге
в бумажном ковчеге,
и ночью под лампой несли на свободу
гусиные вёсла, гусиную воду. 

Гусиные перья парят в этой рапсодии спасенья. Слово – не описание, а концентрат реальности. Книга – не копия, а форма существования. Песня – не украшение жизни, а спасение жизни – от жизни. От бессмыслицы жизни, от невменяемости жизни, от фатальности жизни. 

Пусть кричат, что не так мы живём,
заливаются певчие сварой —
мы идём под скользящим огнём,
как щитом прикрываясь гитарой.

 

http://novozhilov.at.ua/publ/5-1-0-23

 

 

 

 

 

 

ВНАЧАЛЕ БЫЛА ПЕСНЯ

Известный бард и физик Александр Мирзаян - в Израиле, и любители его песен могут сполна насладиться радостью узнавания. Только вот новых произведений замечательного автора и исполнителя негусто: ни единого. А тут еще и слухи - Мирзаян, увлекшись какими-то непонятными проблемами, полностью ушел из физики в теорию песни.

 

- Все правильно: я действительно уже года два не сочиняю, так как погрузился в смежную - скажем так - тематику. Те же года два назад Миша Столяр, достаточно компетентный в нашей песенной области человек, начал выпускать журнал «АП-арт» («АП» , как ты, наверняка, догадалась, - « авторская песня» ). Зная, что я давно размышляю над песенным феноменом, Миша заказал мне две статейки. В процессе работы над ними я и завяз всеми своими конечностями в этой теме, в результате чего из физики благополучно ушел в философию, лигвистику, филологию, космологию, биокосмологию - что называется, пустился во все тяжкие.

- Чем, все же, занимаешься конкретно?

- Ты не знаешь, есть в русском языке термин «песноведение»?

- Не встречала.

- Даже звучит странно, правда? По-моему, это несправедливость: существуют же литературоведение, театроведение, киноведение и так далее, а вот песноведения нет. А чем теория песни хуже, например, теории оперного искусства?

- Ну, не знаю... Может быть, песня - это не совсем искусство?

- Умница! Вот и у меня в голове все стало на свои места, когда наткнулся на фразу Корнея Чуковского: «Песня, собственно, - не совсем искусство: это, скорее, одна из мировых стихий» . Полез я в разные философские книжки и нашел там массу забавного. В частности, как оказалось, многие народы считают, что мир - это Песня Творца. Иными словами, Бог создал мир с помощью песни.

- Согласись, нам с тобой проверить сие утверждение не очень просто...

- Давай обратимся к фактам очевидным. Известно, что вся дописменная пракультура являлась песенной, а певец считался фигурой сакральной. Ведь почти каждая нация ведет свое начало от фольклорного предка: греки - от Гомера, русские - от Баяна и так далее. Да и у евреев в самом начале была Песня песней... Известный исследователь творчества Булгакова доктор Ирина Галинская замечает, что Данте «помещает» в «Божественную Комедию» всех своих предшественников. И дальше она пишет: «Вся европейская цивилизация, культура и литература выросли, в основном, из песен трубадуров, бардов и минезингеров. Философия на этом настаивала давно, утверждая, что вся европейская цивилизация возникла из греческих рапсодов». Заглянем «чуть» назад - в двенадцатом веке до нашей эры Шу-цзин писал: «Государство строят император и певец». Аристотель говорил, что государство держится на песнопениях: ими можно человека исцелить, а можно и ввергнуть в безумие - последнее, кстати, мы отчетливо наблюдаем воочию. Не случайно многие песенные школы прошлого были закрытыми: прежде, чем дать человеку возможность и право транслировать нечто в этот мир, надо его сначала воспитать. А ты говоришь: «песня» ...

- Это ты говоришь: «песня» ... Кстати, а что это такое вообще?

- Матрица любой культуры в каждый момент времени, здесь и сейчас. Еще важно помнить, что песня - политекст, то есть, результатирующее взаимодействие трех текстов: музыкального, поэтического, интонационного.

- «Поэт выражался вычурно и фигурально»...

- Хорошо, изобразим проще. Н2О - это вода. Если один из атомов не будет являться «ашем» или «о» - получится другой продукт.

- Вот теперь понятно. А сейчас, если можно, - столь же доступное пониманию определение песни.

- Пожалуйста. Если мир - информационная система, то песня - возможность воспринимать и осмысливать эту систему методом тензорной матрицы с нелокальными семантическими резонансами. Доступно излагаю?

- Проще пареной репы! Ты начал говорить о мощном воздействии песни на человечество...

- Культовое песенное начало все более о себе заявляет: в мире идет борьба за песню.

- А мне казалось, что в мире идет борьба за выживание.

- Правильно, но все тоталитарные государства свою идеологию строили на песнопениях, используя их для «промывки мозгов» . «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» , «Весь мир насилья мы разрушим...» - дальше можешь продолжить самостоятельно... Я тут наткнулся на размышления Ницше о Вагнере: «Мир стосковался по новому эллинизму. Современное общество надо строить не на крови, не на железе и не на песке, а так, как строили эллины: на певце, поэте и актере». Прочитав, я очень возрадовался: мои мысли уже кто-то высказал, причем - в более интересной форме. А недавно московский журналист Александр Минкин рассказал удивительную историю. Он пытался баюкать своего малыша колыбельными, но смог вспомнить только одну или две. А что петь дальше? И вдруг из Минкина «полезло» : «Мы красные кавалеристы, и про нас...» - оказывается, его самого в детстве дед баюкал революционными песнями. И выяснилось, что все эти песни Минкин помнит от начала до конца. Вот так журналист невольно «наиграл в мою кассу» : чем в человека с детства «засеешь» , - то потом и «взойдет» .

- И что?

- Только то, что человек «воспитуется» песней. Простой крестьянин с пеленок был погружен в поэтику фольклора: обрядовых песнопений, былин, сказок, храмовой литургии, то есть - в поэтический язык. Современный же ребенок растет в пространстве, к поэтическому языку никакого отношения не имеющем. «Словарь полинезийца» за пределы трехсот-четырехсот слов не выходит - это не есть, к сожалению, язык цивилизованного общества. Поэтический язык - совсем иное мышление. Поэтическое мышление является поисковым: все философии утверждают, что первое познание мира шло поэтическим путем. И способности проявляются именно в зависимости от того, на каком поэтическом материале растет человек. Френсис Бекон говорил: «Поэзия есть колыбель науки», а известный русский филолог Александр Афанасьевич Потебня заметил: «Наука возникает после того, как появляются высокоразвитые формы поэзии» .

- Послушай, может, - довольно цитат?

- Потерпи минуту: я заканчиваю. Хочу, чтобы ты четко усвоила: поэзия, равно как и песня, - не фигли-мигли, а метод познания мира, становление человеческого мышления и восприятия. Если человек растет вне этого - у него потом неизбежно возникают проблемы.

- Но ведь он может стать не «лириком» , а «физиком»?

- Обрати внимание на русскую культуру, из которой мы с тобой выходцы: все величайшие мыслители являются продуктами эвристической русской поэзии. У них, конечно же, мозги не технологические, а очень культурологические. Один из крупных астрофизиков современности, претендент на Нобелевскую премию 1992 года Джордж Барроу, сказал: «Любое непоэтическое раскрытие реальности не может считаться полным и достоверным». Приведением этого изящного высказывания я, с твоего позволения, и завершаю официальную часть своего выступления.

- Как, уже?.. А я уже привыкла, да так, что и сама собралась процитировать одно высказывание... Ты знаешь, чем отличаются хорошие врачи от плохих?

- Наверное, плохие хуже лечат.

- Не угадал. Хорошие врачи лечат, а плохие учат хороших лечить. Чего бы тебе не сочинять новые песни?

- Ах, вот ты о чем... Сначала изложу на бумаге свои соображения, которые ты грубо оборвала, а дальше уж вернусь к песенкам.

- Какой аудитории интересны твои соображения?

- Недавно в Ленинграде проходил «эсэнговский» фестиваль авторской песни. Утром, после первой бессонной ночи, - все встречались, выпивали, разговаривали, пели, - с меня потребовали лекцию. И когда люди, не ложившиеся накануне спать, битком набили лекционный зал, стояли в проходах и два с половиной часа слушали, - я понял, что делаю что-то нужное... В действительности я себя считаю провокатором темы, а вовсе не создателем каких-то там постулатов.

- Все ли барды разделяют твои взгляды? Да и понимают ли вообще, о чем речь?

- Птички - они же поют... Честно говоря, то, о чем я говорю, больше находит отклик в академических кругах. Очень интересуются активы клубов. Даже с меркантильной точки зрения: одно дело просить в городском отделе культуры деньги на выступление бардов, другое - под фундаментальный проект, связанный с русской национальной идеей. Как ты понимаешь, это - совершенно другая статья расходов... А из нашего цеха больше всех меня дергают и подгоняют Дима Сухарев и Алик Городницкий.

- Так ведь оба - ученые, академики.

- Да, они, как раз, хорошо понимают, о чем я говорю.

- В отличие, скажем, от меня... Не успели с песней покончить, как вдруг всплывает русская национальная идея... До нее-то тебе что за дело?

- Мы уже договорились, что поэзия формирует сознание, вот и получается, что нация начинается с песни. Иосиф Бродский говорил, что, пока существует такой язык, как русский, - поэзия неизбежна. А «носителем» поэтического языка, «загружателем» его в подкорку является именно песня. Я настаиваю на том, что именно поэтическая песня и должна быть в основе каждой нации, становиться фундаментом национальной идеи...

- Я устала до смерти...

- Значит - передышка... Однажды актриса Наталья Бондарчук, имевшая какие-то виды на бардов, пригласила меня на выступление своего молодежного театра. Пришел я на этот вечер и скромно сел в зале. Шла презентация книги «Анастасия» - о ясновидящей пророчице, которая живет в Сибири и пишет мудрые книги (уж не знаю, насколько мудрые, но продавались они в фойе довольно бойко). Зал был почти полон, сама Наталья что-то вдохновенно рассказывала об авторе, а потом сообщила, что сейчас актеры покажут фрагмент спектакля. На сцене оказались юноша и девушка, которая обратилась к своему спутнику: «В Скандинавии была одна страна, и жило там племя бардов. Творили они чудеса своими песнями... И вот однажды ночью вероломно напало на них другое племя - чужое, враждебное, негодное. Перебило оно всех бардов, только одна женщина уцелела. Прижимая к груди своего малого ребенка, побежала она на берег реки и спряталась. Песни, которые она пела, помогали ей противостоять врагам, но силы начали иссякать. Тогда женщина положила ребенка в лодку, оттолкнула ее на стремнину, а сама еще час продолжала петь и обороняться, но пала. Все». Молодой человек обращается с вопросом: «Так и кончилось племя бардов?» Девушка отвечает: «Нет: этого ребенка течением принесло в некую страну, где возродилось новое племя бардов». Юноша недоумевает: «И что же это за страна?» И девушка, театрально поворачиваясь к залу, говорит: «А ты не догадываешься, что это за страна?» И весь зал в едином порыве взревел от восторга. Тут выходит Наталья Бондарчук и торжественно объявляет: «А сейчас выступает русский бард Александр...» - я вжимаюсь в кресло, - « ... русский бард Александр Атаманов!» На сцену вылетел молодой человек и хорошо поставленным оперным голосом запел о России, которую мы в обиду не дадим, а я, буквально по-пластунски, выполз из зала. Так я увидел воочию, как нормальная философская культурологическая идея может быть интерпретирована черт-те во что. На моих глазах свершилась подмена.

- Объясни, пожалуйста, почему «русской идеей» вечно озабочены евреи (в данном случае - и примкнувшие к ним армяне)?

- Первым человеком, который собрал главные национальные русские идеи, был Иосиф Гершензон: именно он в 1909 году организовал знаменитый сборник «Вехи». Так что традиция не нова...

- А потом «вдруг» начинаются погромы и происходит геноцид.

- Да... Интересно, что одной из первых русских идей было утверждение: «мы - народ нового Израиля». Памятник этой идее стоит неподалеку от Москвы: целый город, который собирались сделать новой духовной столицей русского государства. Называется город Новый Иерусалим... В свое время, когда Алексей Михайлович, «тишайший» царь, приглашал иноземцев, ему московский митрополит говорил: «Негоже ты делаешь, царь-батюшка. Ты забыл, что наши пророки говорили: не смешивайся с иноземцами. И нам, как народу Нового Израиля, следует слушать пророков». «Нам», - представляешь?

- Представляю: всем хочется быть избранным народом. А, в общем, конечно, - курьез.

- Даже не курьез, а еще одна грань русской национальной идеи: извечное отождествление «инородца» с ненавистным «верхним» эшелоном... Есть такой замечательный поэт - Вадик Делоне. Его дальний предок был комендантом Бастилии, дед, известный математик академик Делоне, жил в Новосибирске. Вадик - один из восьмерых ребят, в 1968 году («Пражская весна»!) вышедших на Красную Площадь с плакатами: «За вашу и нашу свободу!». Всех их, естественно, посадили... В 1972 году Вадик освободился из заключения, и мы с ребятами закатили по этому поводу банкет. Водка кончилась очень быстро, я вызвался сбегать. Вадик и говорит: «Нет! Я, как свободный человек, хочу один спокойно пойти в магазин». Пошел, купил, возвращается - и рассказывает замечательную историю. «Выхожу из магазина, в руке – «авоська» с «горючим». Свобода!.. Закурил, иду себе. Сзади слышу голос (после лагеря обзорность - 360 градусов - спиной все вижу и слышу): «Пойди у этого еврея папироску стрельни». А Вадик - высокий, смуглый, красивый такой парень... Подходит мужик, Вадим молча отдает ему папиросу, тот уходит. И Вадик снова слышит сзади голос: «Нет, не еврей: просто морда интеллигентная».

- По-моему, ты рассказал старый анекдот.

- Думаю, анекдот родился несколько позже описанного события... Но факт есть факт: когда «пришлый» растворяется в «верхнем» эшелоне, он обрекает себя на отторжение народом. Странно: мы все стояли в одних очередях, жили в одних коммуналках, но почему-то неизбежно возникает проблема противостояния народа и интеллигенции. Казалось бы, какого лешего? Ни по финансовому, ни по социальному, ни по бытовому принципу мы не различаемся. Разнимся только единственным: принадлежностью к культуре. Либо ты внутри культуры, либо - вне ее. И все, большой привет. Когда я называю себя русским, имею в виду не что иное, как принадлежность к культуре.

- Значит, ты - русский?

- Конечно... Правда, оглядываясь вокруг, все чаще задаюсь вопросом: «Если я русский, то кто эти люди?» У той «общности», что встречаю, просто совершенно нерусское выражение лица. У них могут быть носы любой формы, волосы любого цвета, но что делать с лицами?

- Так ты - расист?

- Да ну тебя... В Израиле я встречаю множество «русских» лиц. Иными словами - благородных, интеллигентных, даже аристократических.

- Ты окончательно меня запутал. Что ж, давай разбираться: что такое русский аристократизм?

- В данном случае говорю о великой культуре, которая «всосала» со всего мира все лучшее. Бонна - немка, значит, гувернантка - француженка. Или наоборот... Гимназия была фантастическая. Вообрази себе домашнее задание: перевести со старого греческого на новый кого-то из поэтов. А назавтра - с ахейского на дарийский диалект, потом - обратно. И обязательно сравните, что у вас получилось... Свихнуться можно, если представить, на каком уровне изучались языки. Ребята читали Гомера в подлиннике, каждый гимназист переводил из Байрона, Гейне, Гетте. Русский язык формировался на дворянской аристократической базе - была создана лабораторная культура языка.

- Так, теперь мы завязли в национальной идее, а об авторской песне забыли начисто.

- В теоретическом смысле она для меня вторична по отношению к песенному феномену вообще.

- А - на практике? Ты толковал про закрытые песенные школы: сначала воспитать, а уж потом самым достойным дать возможность «транслировать». Именно поэтому устраиваются знаменитые Грушинские фестивали?

- Что же делать, если вся культура пошла по линии свободного полета? Может быть, таков закон общества: для того, чтобы достичь некоей высоты культур, нужно иметь очень большие основания. Закрытая школа в современных условиях - чистая теория.

- Но ведь на ваши фестивали графоманы прут!..

- Конечно, прут. Но художник - явление коллективное. Александр Сергеевич Пушкин по определению не может появиться в племени «ням-ням»: он не является выразителем данной социальной группы. В авторской песне это хорошо прослеживается.

- И получается, что большинству вообще подавай Киркорова, а других, любителей авторской песни, греет «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

- Что же делать - действует закон больших чисел. К сожалению, происходит нивелировка вкуса... На последнем Московском фестивале я привел (уж извини за однообразие) одну цитату и попросил слушателей определить, откуда этот текст: «Сначала на эти песенные сборища собирались послушать исполнителей, которые несли новое слово, поэзию - личностное начало. Постепенно судьи, под давлением масс, стали отдавать предпочтение тем, кого охотнее принимала толпа: пошли у нее на поводу. Лучшие места стали получать люди с более красивыми голосами, в более нарядных одеждах - то, что производило внешнее впечатление». Из зала крикнул корреспондент журнала «Итоги» : «Новая газета» за такое-то число». Я ответил: «Вы почти угадали: Лукиан, четвертый век до новой эры». Все в истории повторяется...

- Но как сам господин Мирзаян воспринимает тот факт, что популярен он не столь, сколь, например, Митяев?

- Ну, к Олегу я хорошо отношусь, но вопрос твой понятен. Отвечаю: таково время...

- Были и другие времена.

- Да, конечно. Хорошо помню, как в шестидесятых закончился пик авторской песни: после «чешских» событий нам попросту перекрыли кислород. В залах запретили выступать Визбору, Киму, даже Никитиным - совершенно безобидным людям. Дело в том, что нами занимался не отдел культуры, а отдел идеологии, поскольку песня - идеологический жанр.

- Ты же сам говоришь, что кислород перекрыли даже безобидным исполнителям. При чем тогда идеология?

- Как это - при чем? Душа не может быть открытой: она должны быть либо партийной, либо - никакой. А в этих «сомнительных» песнях проглядывало некое личностное начало, смутные позиции, ценности, которые не назывались, но переживались интонационно, - все это было не близко аппаратным нравам и партийной дисциплине. То есть, возникла некая перпендикулярная литургия, не соответствующая официальной политике.

- Тебе тоже досталось от властей?

- В какой-то мере: «сверху» запретили, оставались лишь домашние концерты. Довольно распространенная, кстати, была подобная практика. Первым на «домашках» начал выступать Окуджава, Галич перед отъездом из страны ими практически жил... В середине-конце семидесятых и я стал активно выступать на домашних концертах - в Москве, Питере, Киеве. Но не ограничивался пением: возил с собой «самиздат», разговаривал о Советской власти, о философии - проводился некий «ликбез»... Хозяин одной из таких «концертных» квартир предоставил мне помещение, смутно представляя, что именно будет происходить. И когда он услышал все, что я там нес, - у него волосы встали дыбом и он вызвал милицию: сам на себя «настучал». Явились стражи закона. Проверили паспорта, прослушали записи - и не очень поняли, что происходит. Забрали магнитные пленки и ушли... Весь фокус заключался в другом: кто именно вызвал милицию, я узнал совершенно случайно, через пять лет - хозяин сам проговорился по пьяной лавочке... эх, записать бы все - жаль, времени нет.

- Ты сначала труд свой научный напиши. Когда, кстати, ждать выхода собрания твоих сочинений?

- Надеюсь, в будущем году.

- ...в Иерусалиме.

- Да, так говорили наши «отъезжанты». Господи, скольких людей я провожал... А теперь в Израиле многих из них встречаю... Знаешь, о чем я подумал? Как в свое время пришлые языки на русский повлияли, так же, думаю, русский при его внутренней мощи может оказать большое воздействие на иврит.

- Уже давно оказал: в иврите масса русских суффиксов, отдельных слов, уже не говорю о мате.

- А я вот как раз собрался о нем поговорить... Однажды цесаревич Александр пришел к папеньк

е Николаю и употребил в разговоре всем известное слово из трех букв. Отец возмутился и отпрыска взгрел: за употребление матерного слова, да еще и - татарского. Юноша побежал плакаться в жилетку своему наставнику Жуковскому, и тот, как мог, его утешил: объяснил, что слово это никакое не татарское, как принято считать, а абсолютно русское. Происходит оно от слияния двух слов: «ховать» (прятать) и «совать». Таким образом, в глагол «совать», употребленный в повелительном наклонении, перебежала, вытеснив «с» , первая буква глагола «ховать» - и получилось то, что получилось... Александр вернулся к папеньке и историю эту ему без промедления изложил. Царь, хитро ухмыльнувшись, велел позвать Жуковского. «За активное воспитание цесаревича - тебе часы. Держи и с у й в карман» .

 

http://www.peoples.ru/art/music/bard/alexander_mirzayan/