«Бабы новых нарожают»? Что на самом деле сказал Жуков, когда его упрекнули в огромных потерях
Признаться, я и сам долго верил, что маршал Жуков действительно сказал эти слова про баб, которые нарожают новых солдат, пока не стал искать первоисточник.
И пока искал, обнаружил удивительную вещь, оказывается, фраза была впервые привязана к Жукову в газетной статье девяносто шестого года, а в массовое сознание вошла благодаря рассказу Михаила Веллера, где маршал Победы судит декабристов на военном трибунале.
Сюрреалистическая сцена из художественного вымысла стала «историческим фактом».
Настоящие же слова Жукова о солдатских жизнях остались в архивных папках непрочитанными.
Давайте разбираться, откуда ноги растут у этого живучего мифа.
- Статья прошла незамеченной, никакого грома не вызвала, и тихо канула в газетную подшивку.
Пять лет спустя Михаил Веллер напечатал в «Огоньке» рассказ «Трибунал», и вот тут фраза рванула, как снаряд с замедлением. В рассказе маршал Жуков возглавляет военный трибунал, который судит (вы не ослышались) декабристов. Советский маршал распекает мятежных дворян за бездарно проваленную операцию и говорит:
- «Солдат вам бабы новых нарожают. Россия велика. Положил бы за дело, не жалко».
Сцена откровенно абсурдная, и Веллер, надо полагать, никакой историчности не имел в виду, а вот блогосфера подхватила цитату на ура, отрезала от контекста и понесла по интернету уже как документальное свидетельство.
Следом подтянулся Александр Бушков, режиссёр Эдуард Володарский (тот и вовсе сослался на мемуары Эйзенхауэра, где описанной им сцены нет и близко) и десятки публицистов помельче. К двухтысячным годам фраза так прочно приросла к Жукову, что спорить с ней стало бесполезно.
- А ведь у поговорки про «рожающих баб» корни куда древнее и маршала, и всей Второй мировой.
Одиннадцатого августа 1674 года, когда после кровопролитного побоища при Сенефе адъютанты подсчитывали павших и хватались за голову, принц Конде, по преданию, отмахнулся от их причитаний с аристократическим хладнокровием, мол, за одну парижскую ночь на свет появляется больше народу, чем полегло за весь этот день.
Впрочем, и эта цитата - апокриф, потому что французские историки не нашли ей подтверждения, а ту же фразу позднее приписали и Наполеону после Эйлау.
Но литераторы подхватили красивую легенду, и пошла гулять фразочка по Европе.
В Россию она попала с французской литературой восемнадцатого века, обрусела и огрубела до неузнаваемости. В 1906 году в хронике осады Порт-Артура её приписали контр-адмиралу Ухтомскому.
В тридцать шестом Александр Мисюрев вложил похожие слова в уста горного штейгера, помыкавшего рабочими.
В шестьдесят пятом фраза мелькнула в романе Александра Крона «Дом и корабль», в восемьдесят третьем у братьев Вайнеров, а в девяносто втором году генерал-фельдмаршал Апраксин произнёс её в фильме «Гардемарины-III».
Словом, бродячий сюжет кочевал из века в век, из жанра в жанр, пока не осел на плечах у Жукова (который, к слову, ни разу не был уличён в авторстве ни одним документом и ни одним мемуаристом).
А вот что маршал действительно говорил, и говорил документально, за подписью и с номером исходящего.
Жуков снимает трубку и диктует телеграмму генерал-лейтенанту Захаркину, командующему 49-й армией. Пять утра, январский мороз, а комфронтом уже в ярости:
— Ваши дивизии который день лезут в лоб на Костино и Богданово, кладут людей без всякого толку! Хотите сохранить должность, немедленно прекратите эти преступные атаки!
Уж вы мне поверьте, читатель, это мало похоже на человека, которому безразлична солдатская кровь.
Спустя полтора месяца, седьмого марта, Жуков снова взялся за Захаркина, на сей раз ещё круче:
- «Напрасно вы думаете, что успехи достигаются человеческим мясом, потому что воюют умением, а не жизнями людей».
Восемь дней спустя, пятнадцатого числа, он подписал приказ по всему Западному фронту о том, что командиры «преступно и халатно» относятся к сбережению личного состава, и потребовал «выжечь калёным железом» это равнодушие к людям.
Документ сохранился в архиве Минобороны (фонд 208, опись 2513), и при желании его можно прочитать целиком.
А тридцатого марта Жуков добавил ещё: всякую ненормальную потерю расследовать в сутки, виновных командиров немедленно отдавать под суд.
Формулировки жёсткие, местами свирепые, но направлены они против тех, кто губит солдат, а вовсе не на то, чтобы солдатами разбрасываться.
Тут, правда, нужна честность. Рокоссовский, знавший Жукова лучше большинства мемуаристов (они вместе учились на кавалерийских курсах в Ленинграде, служили в одной дивизии, не раз сталкивались на протяжении всей войны), рисует портрет куда сложнее лубочной картинки.
Записки Рокоссовского сохранили эпизод осени сорок четвёртого, когда Жуков в качестве представителя Ставки настаивал на бессмысленных атаках модлинского плацдарма.
Позиция была гиблая, огонь вёлся перекрёстный с трёх направлений, тело невозможно было оторвать от земли. Рокоссовский лично лёг в цепи батальона первого эшелона, убедился, что атака обречена на провал, отменил наступление собственной властью и позвонил Сталину через голову Жукова.
- «На свой фронтовой КП я возвратился в состоянии сильного возбуждения, - вспоминал потом Рокоссовский, - и не мог понять упрямства Жукова. Ведь не будь его здесь у нас, я бы давно от этого наступления отказался, чем сохранил бы много людей».
Упрямство - да, грубость - безусловно.
Рокоссовский прямо писал, что «высокая требовательность у Жукова не всегда сочеталась с чуткостью к подчинённым», что его личное «я» часто превалировало над общими интересами. Есть у него и хлёсткий эпизод, когда Жуков привёз на КП шестнадцатой армии командарма Говорова, чтобы тот «научил Рокоссовского воевать», а через полчаса ворвался с криком:
— Ты кого приехал учить?! Рокоссовского?! - кричал Жуков срывающимся голосом. - Он все танковые дивизии немцев на себе держит и колотит их! А тебя какая-то паршивая моторизованная погнала на пятнадцать километров! Убирайся на место!
Говоров стоял белый как стена и молчал, потом быстро вышел. Рокоссовский в мемуарах описал эту сцену и назвал подобные приёмы «игрой на самолюбии подчинённых».
- Грубиян, самодур, человек, у которого личное «я» частенько перевешивало здравый смысл, - всё это Рокоссовский о Жукове писал открытым текстом.
И при всём при том ни разу, ни в одной строчке не обвинил его в том, что тот бессмысленно жертвовал людьми ради галочки в донесении.
Жуков берёг солдат не от доброты душевной, а по-хозяйски: «кем воевать будем?» И если уж мерить цифрами, то под Москвой потери его Западного фронта составили тринадцать с половиной процентов от численности войск, а Калининского фронта Конева четырнадцать с лишним.
В Ржевско-Вяземской операции разрыв ещё заметнее:
- двадцать один процент у Жукова и почти тридцать шесть у Конева. Сухая математика, но она говорит побольше иных пламенных речей.
Отдельная история, это эпизод с Эйзенхауэром и минными полями, который кочует из статьи в статью как доказательство жуковского равнодушия к потерям.
Маршал объяснил, что противотанковые мины на пехоту не детонируют, поэтому бойцы проходят поле, закрепляются на той стороне, а сапёры расчищают проходы для техники. Эйзенхауэр ужаснулся и написал, что представил реакцию любого американского командира на подобную тактику.
Историк Алексей Исаев потом разобрал этот эпизод и показал, что Жуков говорил об обученных «сапёрах» в стрелковых частях, а Эйзенхауэр через переводчика понял ровно то, что хотел понять.
И, вот вам ирония, у американского генерала Паттона есть описание точно такой же ночной атаки десятого пехотного полка через минное поле, с потерями в тридцать пять человек. Паттон описывает это буднично, без малейшего ужаса.
Отдельного слова заслуживает режиссёр Эдуард Володарский, который в интервью «Московскому комсомольцу» выстроил целую сцену, дескать, Эйзенхауэр стоял под Потсдамом посреди поля, усеянного павшими русскими солдатами, и спросил Жукова, зачем столько жертв, а тот улыбнулся и ответил, мол, «ничего, русские бабы ещё нарожают».
Звучит жутко, да вот одна беда, Жуков впервые увидел Эйзенхауэра в июне сорок пятого, когда Германия уже капитулировала, а в самих мемуарах американского генерала этой сцены нет и близко. Володарский её сочинил от начала до конца (но кто ж проверяет, когда цитата так хорошо ложится в концепцию).
Вот и получилось, уважаемый читатель, что журналист запустил метафору, писатель превратил её в художественную сцену, режиссёр сочинил к ней фальшивый первоисточник, а блогеры склеили всё вместе и выдали за историческую правду.
А настоящий приказ маршала, где он требует «выжечь калёным железом» равнодушие к солдатским жизням, до сих пор знаком разве что архивным крысам да горстке военных историков.
Как говаривал Суворов (настоящий, не Резун):
- воюют умением, а не числом.
Жуков, кстати, эту формулу почти дословно повторил, только вместо «числом» сказал «жизнями». Жаль, что запомнили другое.