Великая Отечественная война в рассказах И. А. Ефремова
Ольга Ерёмина
Путь к Победе
3.
Обращается ли Ефремов, не бывший на передовой, к описаниям сражений? Да. Можно определённо предположить, что у него было много встреч с военными, командированными или находящимися в госпиталях, он мог слышать различные истории фронтовиков.
Первое обращение – в «Звёздных кораблях» (1944): в начале рассказа профессор Шатров после окончания войны (заметим, что рассказ был написан ещё во время войны) ставит себе целью найти бумаги своего ученика Виктора, погибшего в великом танковом сражении (мы узнаём сражение на Прохоровском поле). Поиск этот не случаен: «Бывший ученик Шатрова, перешедший на астрономическое отделение, разрабатывал оригинальную теорию движения солнечной системы в пространстве». Сейчас эта теория могла стать подтверждением необычайного факты, который сообщил Шатрову другой корреспондент – китайский учёный Тао Ли, убитый в 1940 году фашистскими бандами при возвращении из экспедиции.
Фашизм убивает – в буквальном смысле – уничтожает людей – носителей научных знаний, как семьсот лет назад монгольскими ордами были уничтожены уйгурские астрономы. Будет ли поднято выпавшее из рук погибших знамя знания?
Шатров решается прорваться к потерянному знанию своего ученика, ныне заключённому в тетради, волею войны оказавшейся на Прохоровском поле.
Майор, командир покойного Виктора, лечившийся после войны в Ленинграде, согласился помочь профессору. Он уверил Шатрова, что танк, разбитый прямым попаданием, не горел, и надежда отыскать бумаги есть. На поле битвы они отправились в сопровождении группы сапёров.
«Стойте, профессор! Дальше ни шагу! – закричал отставший майор», – так Ефремов начинает описание спасательной экспедиции на место великой танковой битвы. В произведение оно включается в виде вставной новеллы – воспоминания Шатрова.
Описания поля боя поражает лиризмом, в котором звучат грозные трагические ноты: «Поле было полно буйной растительной жизни. Но там, в гуще некошеной травы, скрывалась смерть, ещё не уничтоженная, не побеждённая временем и природой.
Быстро растущая трава скрыла израненную землю, взрытую снарядами, минами и бомбами, вспаханную гусеницами танков, усеянную осколками и политую кровью…»
Описание обгоревших мёртвых танков резко контрастирует с описанием буйной растительности. Но территория остаётся словно зачарованной, заколдованной – в траве скрываются мины: «Цветущее поле не пересекалось ни одной тропинкой. Ни одного следа человека или зверя не было видно в плотной заросли бурьяна, ни звука не доносилось оттуда».
Как ведёт себя герой, оказавшийся там, где он мог бы погибнуть и где погибли его боевые товарищи? «Майор взобрался на поваленный ствол дерева и долго стоял неподвижно. Молчал и шофёр майора». «Привычная выдержка» – вспомним мы слова, сказанные Ефремовым о другом герое – артиллеристе Лебедеве («Обсерватория Нур-и-Дешт»).
Шатрову вспомнилась надпись, которую размещали над входом в анатомический театр: «Это место, где смерть ликует, помогая жизни».
Оказывается, майор спустя несколько лет после сражения точно помнил, где находится танк Виктора и его собственный танк: эмоциональное восприятие событий настолько глубоко, что прорезает в сознании неизгладимые борозды:
«– Где же тот танк… Виктора? – тихо спросил Шатров. – Я вижу только немецкие.
– Сюда посмотрите, – повёл рукой майор налево, – вот вдоль этой группы осин. Видите – там маленькая берёзка на холме? Да? А правее её – танк.
– Видите? – спросил майор и на утвердительный жест профессора добавил: – А ещё левее, туда, вперёд, – там мой танк. Вон тот, горелый. В тот день я…»
Закончить майору не удаётся – сержант-сапёр докладывает, что разминирование тропы проведено.
Что скрывается за фразой «В тот день я…», читатель уже не узнает. Но вспоминается история поэта Сергея Сергеевича Орлова, который горел в танке, – на всю жизнь у него остались на лице страшные шрамы.
Описание танков, данное автором, чрезвычайно реалистично. Мог ли сам Ефремов видеть разбитые войной танки? Мог. И проезжая из эвакуации через Сталинград, и под Москвой – в районе боёв, и под Ленинградом.
Хочется цитировать весь текст без купюр – таким напряжением насыщены строки, в которых рассказывается о походе через заминированное поле к танку. Но вот ставший угрюмым майор и сержант влезают в танк, а Шатров взбирается на броню, заглядывает в люк: «Внутри танка воздух был душный, пропитанный прелью и слабо отдавал запахом машинного масла. Майор для верности зажёг фонарик, хотя внутрь машины проникал свет через пробоины. Он стоял согнувшись, стараясь в хаосе исковерканного металла определить, что было полностью уничтожено. Майор попробовал поставить себя на место командира танка, вынужденного спрятать в нём ценную для себя вещь, и принялся последовательно осматривать все карманы, гнёзда и закоулки».
Между основанием сидения и подушкой танкист заметил планшетку (масса эмоций – от надежды до предчувствуемого разочарования – и вновь к надежде – сосредоточены в этом эпизоде), в ней – серую тетрадь в гранитолевом переплёте:
«– Нашёл! – И майор подал в люк планшетку.
Шатров поспешно вытащил тетрадь, осторожно раскрыл слипшиеся листы, увидел ряды цифр, написанные почерком Виктора, и вскрикнул от радости».
Лирической, почти песенной картиной завершается этот эпизод: «Поднявшийся лёгкий ветер принёс медовый запах цветов. Тонкая берёза шелестела и склонялась над танком, будто в неутешной печали. В вышине медленно плыли белые плотные облака, и вдали, сонный и мерный, слышался крик кукушки…»
Но сюжет «Звёздных кораблей» только начинает закручиваться. Шатров отправляется в обсерваторию, и в уста астронома Бельского автор вкладывает слова, который станут толчком для дальнейшего развития событий:
«– Смотрите, смотрите! Вам как палеонтологу это должно быть особенно интересно. Ведь свет, который сейчас попадает к нам в глаза, ушёл от этой галактики миллиона полтора лет назад. Ещё человека-то на земле не было!»
Один из важнейших конфликтов, заложенных автором рассказа, – это конфликт между инерцией мышления и творческой его силой, рождающей новое знание. Ефремов тщательно исследует психологию творчества, в том числе и научного.
В начале рассказа автор так описывает Шатрова: «Он давно уже чувствовал вялость. Паутина однообразных ежедневных занятий плелась годами, цепко опутывая мозг. Мысль не взлетала более, далеко простирая свои могучие крылья. Подобно лошади под тяжким грузом, она переступала уверенно, медленно и понуро».
Шатров ещё до войны получил посылку от Тао Ли. Но только после войны он обрёл возможность действовать – тогда, когда нашёл тетрадь погибшего ученика. Посещение обсерватории, ощущение бесконечных, неизмеримых глубин космоса перевернуло его душу, заставило его ужаснуться и восхититься одновременно: ужаснуться холодной бездне космоса и восхититься жизнь – и её высшим проявлением – умом человека: «И Шатров понял, что впечатления, пережитые им ночью, вновь разбудили застывшую было силу его творческого мышления. Тому залогом открытие, заключённое в коробке Тао Ли…»
Главная идея эпизода поиска тетради Виктора – это идея необходимости сохранения знаний о мире – вершинной деятельности человечества. Знание – вот знамя Ефремова как человека Возрождения. В «Эллинском секрете» лейтенант пробивается к забытым знаниям, в «Юрте Ворона» геолог Александров стремиться оставить после себя новое знание о залежах полезных ископаемых и познать силы собственного организма, в «Обсерватории Нур-и-Дешт» археологи ищут разрушенные предыдущей, 700 лет назад прокатившейся войной знания. Потребность и необходимость поднять упавшее знамя – вот что делает научного работника подлинным учёным.
«Бухта Радужных Струй» (1942), действие которой происходит во время Великой Отечественной войны, является матрёшкой (рассказом в рассказе) и заключает в себе повествование о размышлениях профессора Кондрашова над особенными свойствами некоторых древних растений, а затем и сообщение морского лётчика Бориса Андреевича Сергиевского о реальном столкновении – в буквальном смысле этого слова – с таким растением.
Устами профессора Кондрашова автор постулирует: «А чудес, внезапных открытий в мире не бывает. Только один медленный труд познания, подчас тоскливый…» – и это утверждение вызывает у нас в памяти профессора Шатрова («Звёздные корабли»), который так же монотонно тянул свой научный воз.
Спонтанное решение отправиться на концерт в филармонию (заметим, филармония во время войны продолжает работать!), предложенное сотрудницей Женей Пановой, обернулось неожиданной встречей: в антракте к Жене бросился морской лётчик Борис Андреевич Сергиевский, оказавшийся её старым другом.
Заметим: лётчик всего три часа как приехал – и сразу пошёл на концерт в филармонию. Женя говорит: «Я всегда убегаю слушать музыку, когда на душе нелегко». Кондрашова музыка тоже успокаивает, смиряет его нетерпение.
Кондрашов случайно, по предложению Жени, оказывается на концерте, куда случайно же приходит её друг-лётчик. Ефремов настойчиво говорит нам, что настоящий исследователь должен быть открытым миру, внимательно относиться к случайным, казалось бы, встречам: они могут принести нежданные вести.
После концерта все втроём идут на квартиру профессора, и здесь лётчик рассказывает о своём путешествии. Женя убеждена, что только Кондрашов может объяснить необыкновенное открытие, сделанное лётчиком.
Уже в начале рассказа профессор радостно насторожился.
Сергиевскому было поручено на самолёте-амфибии доставить за Атлантический океан важный груз. Предстоял долгий беспосадочный перелёт, в том числе над вражеской территорией. Тщательно подготовленный полёт проходил на высоте семи тысяч метров – огромная для середины XX века высота, предельное испытание для пилотов.
Продолжение следует ...
- Источник: Российский писатель Фото: dzen.ru
- Об авторе Ольга Ерёмина