Сердце-то не калькулятор. Не считает сколько рубашек и борщей сделано. Пусть пьет, бьет, но мой! Женская логика - какой-никакой. а все же мой. А борщи сделанные считать - тока тп будет.

Перестук колес, белые простынки полей за окном.

- Чаю не хотите? - В приоткрытую дверь купе заглянула симпатичная проводница.

- Да, да, будьте любезны. А я пойду пока покурю.

Вагон мягко пошатывало из стороны в сторону. В тамбуре было холодно и накурено.

Два мужика, попыхивая сигаретами, явно будучи "подшофе", обсуждали неизвестную мне Машку-сучку. Я достал сигарету и, закурив, отвернулся к окну двери.

За окном было белым-бело, мелькали столбы и деревца. Диск солнца, тусклый из-за низких, тяжелых облаков, был отчетливо виден, скупо отпуская свет на грешную землю.

- Мужик, куда едешь? - Оставив в покое Машку, один из курящих обратился ко мне. - Москва. - Мне не хотелось говорить и с кем.

- По работе? Или так, прошвырнуться? - Задал вновь вопрос мужчина.

- По работе. - Я бросил окурок в банку из-под баклажанной икры, заменявшей пепельницу и, отстранив плечом спрашивающего, пошел к себе в купе. - Извините.

Благородного, темно-коричневого, цвета чай, чуть подрагивал в стакане. Чайная ложечка, тоненько позвякивала о край.

Я с удовольствием отхлебнул глоточек и посмотрел за окно. Все те же поля, покрытые ослепительно белым снегом. В купе вновь заглянула проводница:

- Через пять минут Ратищево. Стоянка пять минут.

- Спасибо. - Я улыбнулся ей и кивнул головой.

Набросив куртку и натянув ботинки, я вышел в тамбур, в котором уже толпились люди собиравшиеся сходить на этой станции.

Узлы, сумки, кошелки, рюкзаки. На лицах усталость от дороги и радость, ожидания встречи с родными людьми и местами. Звонки по телефону, уточнение места, номеров вагонов.

Я был лишним среди этих людей, стоящий отрешенно в углу, с дымящейся сигаретой в руке.

Тяжело вздохнув и пару раз дернувшись, состав встал.

Людской поток хлынул на перрон. Далеко не отходя от поезда, люди бросали на снег сумки и крепко обнимались с встречающими.

Смех, шутки и едва сдерживаемые слезы радости, молчаливая радость встречи. Снующие бабки с криками - "беляши, пирожки", беспризорники с призывом - "дядь, дай на хлебушек".

Монолитные лица представителей транспортной милиции, выражение лица которых, как бы говорило - "мы знаем, что вы все преступники, но это пока не доказано".

Я купил горячий пирожок "сорок пятого растоптанного размера", как его охарактеризовала продавец - бойкая бабулька, лет шестидесяти.

Отойдя в сторону обжигаясь, жевал пирожок, оказавшийся очень вкусным, наблюдая за людьми.

Среди бурлящего человеческого потока, вдруг, появилась цыганка.

Статная, когда-то очень красивая, сейчас с расплывшимися чертами лица и фигурой. Черные, как смоль, волосы были собраны в тугой пучок на затылке. Цветастый платок, сбился назад, распахнутая на груди куртка, несмотря на сильный мороз, развевалась в такт ее шагам. Она шла прямо ко мне.

Молча и сосредоточенно глядя мне в глаза.

Я обернулся, что бы убедиться, хотя это и так знал, что стою на краю перрона.

Она подошла почти вплотную ко мне и ее губы страдальчески скривились.

- Милай, как тебе больно.

- Протянула она и покачала головой, две крупные слезы покатились из ее больших красивых глаз.

- Твое счастье рядом. Посмотреть вокруг надо. Тоску согнать. Глаза открыть.

Я сглотнул остаток пирожка и, хотел было уже возразить, но она подняла, протестующее, ладонь с красивыми длинными пальцами:

- Не говори ни чего. Зара все знает! Все видит!

- Она достала из-за платка, опоясывающего ее гибкий стан, бумажку и предложила.

- Кинь деньгу сюда. Любую, какую не жалко. Отдай свою тоску мне, купи радость! Ловкие ее пальцы быстро свернули кулечком клочок бумаги.

- Кинь.

Понимая, что это "развод", я все же, достал из кармана бумажник, вытащил сотенную и кинул ее, скатав в шарик, в кулек.

Цыганка, грустно улыбнувшись, шепча слова, свернула и подожгла кулечек.

Он вспыхнул и буквально за секунды сгорел, оставив на снегу лишь пепел.

- Вот и все. - Цыганка заплакав, побрела прочь.

Сказать, что я был удивлен этому инциденту - не сказать ни чего. Я стоял ошеломленный.

Ошарашено озираясь, я поймал взгляд нашей проводницы.

Смешанное чувство радости и удивления читалось на ее хорошеньком лице. Она, совладав с чувствами, позвала меня: - Пора. Скоро отправляемся.

Вновь за окном замелькали поля покрытые снегом.

В соседнем купе опять распечатали бутылку.

Вновь в тамбуре повис сигаретный дым.

Поезд побежал вперед.

- Чаю? - Проводница посмотрела на меня с нескрываемым интересом.

- Да. И если хотите, присоединяйтесь, у меня есть шоколад.

Мы пили чай с Еленой. Молча и спокойно, словно делали это каждый день на протяжении всей своей жизни.

Пили чай, как пьют чай супруги, живущие давно вместе, когда понимают даже интонацию молчания.

Лена поставила стакан на стол и посмотрела на меня.

- Уволюсь. Завтра же.

Я, молча, одобрительно кивнул головой. - А Зара, - Лена посмотрела в окно. - Таким тебя и описывала.