Я очень люблю общаться с питерской родней мужа, особенно со старшим поколением.

Есть там замечательная дальняя родственница Н.П.

Она приехала к нам в очень трудное для нас время похорон, и молча. без лишних слов начала помогать. Тогда мы мы с ней познакомились и тогда мы её оценили. Есть в этом человеке какой-то редкий дар веры, которому не противоречит рациональность. Есть правдивость и простота, без излишней восторженности и всех неприятных сторон искренности. В мое жизни не так много людей. умеющих отпустить свои беспокойства на волю Божью. То есть мы все много об этом говорим и думаем, но мало у кого, действительно, получается. Сколько сын её служил дьяконом. По этому поводу как-то беспокоилась родня. Н,П. была спокойна. "На все воля Божья" - говорила она. Быть священником - огромная ответственность. Несколько лет назад нашего о. П. рукоположили. "Слава Богу, - сказала она, - у него уже выросли дети, теперь ничто не отвлекает его от служения". За последние пару лет дочки о. П. вышли замуж и он стал совсем почти свободен от домашних забот. Сколько было волнений, когда её младший сын Данила постригался. Только мать отпустила его в монашество с легким сердцем. Теперь он  отец Н., архидиакон очень отдаленной епархии. Он водит машину, ездит по городам и весям наших северных окраин и Скандинавии, поет в епархиальном хоре. Зная младшего сына Н.П., с уверенностью могу сказать, что в миру этот угрюмый и малообщительный человек никогда бы не раскрылся так, как в церкви. И опять же, мать только довольна его служением: "Ну какой наш Даник священник, из него же лишнее слово не выжмешь."

Н.П. в прошлом физик-ученый, а сейчас - автор интересных статей о духовной жизни и святых.

Но я не об этом.

Заговорили мы о воспитании детей и родителях. И вот, что Н.П. мне рассказала:

"Плоды послушания родителям я увидела во время войны. Пятнадцатилетней барышней я оказалась в блокаде. Моя мама знала, что движение - это жизнь, а потому постоянно гоняла меня по разным поручениям, больше боясь того, что я сяду дома и умру, чем того, что я умру в бомбежках. И, имея много разных мелких дел, я не имела возможности сидеть и бояться. Скоро я очень привязалась к родителям, наверно потому, что они очень долго были все живы, в то время как вокруг умирали люди. Бабушка и папа умерли уже на выезде из блокады по дороге жизни. (Умерли страшно, переели после голода  А.)  Мне казалось, что своей любовью они как будто держат меня. Потом голод стал сказываться. голод вообще странно влияет на психику. Он начисто лишил меня страха, блокировал его. Да и смерть голодная легкая-легкая. И всю войну я ничего не боялась. Один раз я шла по улице и увидела над собой немецкий самолет. Я встала и начала его разглядывать, спокойно думая о том. что сейчас он начнет бомбить и я умру. И ни страха, ни сожаления. Самолет полетел дальше. и я пошла дальше по своим делам. Мне было легко, ведь за меня думали родители, и я тогда поняла. что это счастье. Всю войну я провела в обнимку с классической литературой. Так и помню эти книжечки, с которых мы сдирали корешки, чтобы топить. Потом и прочитанная мной книжка летела в огонь, а я брала следующую, без корешков. Так все свое блокадное время я провела как бы наполовину в каком-то другом измерении. Временами мы спускались в убежище. и я продолжала читать там, не обращая ни на что внимание. (Н.П., а как Вы выходили из этого состояния? А.) Выходила тяжело и долго. Может быть, не вышла до сих пор. Когда я стала учиться в школе, меня все время обвиняли в "безынициативности". Я никак не могла понять, что от меня хотят. Я отлично училась. Как ни странно,  интеллект в блокадное время у меня обострился и развивался фантастически, я за год стала другим человеком. Наверно. это от чтения или от столкновения с экстремальной ситуацией. Но с эмоциями явно что-то произошло. Я всегда всем помогала, и двоечникам, и учителям, но я никак не могла понять, какой инициативы от меня ожидали. Считали, что я очень необщительная и закрытая, а я не понимала, как я должна была проявлять свою открытость. "

Я-то как раз всегда видела в ней отсутствие празднословия и светлый, радостный аскетизм.

Такое вот свидетельство. Есть соблазн приехать к ней в Питер и сделать интервью по всем правилам работы устного историка. Но я сознательно не буду туда лезть. Нужно много давить на воспоминание эмоциональных состояний, чтобы вытащить факты. Это бывает очень больно для интервьюируемого, и все-таки этическое для меня важнее ценности фактов. Мне очень дорог этот рассказ без прикрас. Потому. что очень личный и потому, что скоро не у кого будет спросить.