«То место, где я стою – единственное, и другому тут стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего  уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился и на чем стоял».

(Загорск, 1936 год, 15 октября)

Дорогие мои, спасибо огромное  всем, кто отозвался:  вы очень помогли мне кое-что понять…  Молчала   так долго потому, что дожидалась последней  ясности,  она  так  и не пришла, придется многословить.

Мне показалось,  что  Пришвин говорит   здесь  о своем, как личности,  месте  в русской,  и – шире – мировой литературе.   И только.

И в этот момент, и много позже, он остается  пантеистом - с безукоризненно христианской совестью - но, все же, пантеистом  (поправьте, если ошибаюсь).  Для него Бог – во всем: прежде всего в природе, в любви – в самоей  Жизни. 

Его личная  встреча  со  Христом – случилась, как мне показалось,   на какой-то очень короткий  момент гражданской войны – и забылась, увы, до конца его дней. Как искушенный читатель, я заглянула в конец Дневников, пролистала к началу… встречи этой, увы, не произойдет больше…

А для христианина – да,  место в мире определяется  верой: верностью  опыту  Встречи.  От приятия исходного импульса,  -  через  понимание промысла,  осознание своих личностных данных  как Даров, видение своей индивидуальной творческой духовной задачи, через труд по воплощению этих Даров - к результату творческого процесса, который не присваивается, но  посвящается и возвращается – Источнику всего Сущего (все это - ВЫ сказали).

И вот еще какое  сомнение.  Пришвин пишет о своем месте, как о чем-то определенном, окончательном  в 1936 году, - а впереди 18 лет плодотворной творческой жизни…  Мне кажется, тут есть опасность. Кажется, что нужно все время спрашивать: Господи,  мое ли место?  Не могу,  не должна  ли   делать  ярче и больше… или, напротив,  не  пора  ли уже – меньше и тише, - но ближе к Тебе…