Русская  интеллигенция  в  целом выдержала испытание нашим Смутным временем, и мой долг  человека  --  свидетеля  века  --восстановить  справедливое  к  ней  отношение. Мы слишком часто употребляем выражение "гнилая интеллигенция",  представляем  ее себе   слабой   и   нестойкой   потому,   что  привыкли  верить следовательскому   освещению   дел,   прессе   и   марксистской идеологии,  считавшей  только рабочих "классом-гегемоном". Но в следственных делах оставались лишь те документы, которые играли на руку  следовательской  версии,  выбитой  из  подследственных иногда  пытками,  и  не только физическими. Самое страшное было положение семейных. Ничем не ограниченный произвол следователей угрожал пытками членам семьи, и мы не вправе строго судить тех, кто, не вникая даже в суть подписываемого,  подтверждал  версии следователей  (так  было, например, в знаменитом "Академическом деле" 1929-- 1930 годов).

Какими  высокими  и  мужественными   интеллигентами   были интеллигенты из потомственных дворян! Я часто вспоминаю Георгия Михайловича  Осоргина,  расстрелянного  28 октября 1929 года на Соловках. Он уже находился в камере смертников,  когда  к  нему неожиданно  для  соловецких  властей  приехала жена (урожденная Голицына). Неожиданность  произошла  от  полного  беспорядка  в тогдашних  лагерях:  власти на материке не знали, что по своему произволу предпринимали начальники на острове. Так  или  иначе, но  под  честное  слово  дворянина Осоргина выпустили из камеры смертников на свидание с женой, обязав не говорить ей, что. его ожидает. И он выполнил свое обещание, данное палачам. Через год после краткого свидания Голицына уехала в Париж, не  зная,  что на следующий же день Георгий Михайлович был зверски расстрелян.

Или  одноногий  профессор  баллистики  Покровский, который сопротивлялся  в  Святых   воротах   (увы,   снесенных   сейчас реставраторами)  и  бил своей деревянной ногой конвоиров только для того, чтобы не быть "послушным стадом".

Или Г. Г. Тайбалин. Рискуя  жизнью,  он  приютил  в  своем медпункте  старика мусульманина, "лучшего певца Старой Бухары", совершенно беззащитного, ни слова не знавшего по-русски  и  уже по одному этому обреченного на гибель.

Два  парохода  понадобились  осенью 1922 года ("Пруссия" и "Бургомистр Хаген"), чтобы вывезти из России  только  ту  часть интеллигенции,  против  которой не могли быть применены обычные  меры ввиду ее общеевропейской известности.