Недавно я пересмотрела фильм "Мёртвый сезон", который видела первый раз очень-очень много лет назад, ещё в детстве. Как художественное произведение, фильм очень даже интересен. Он хорошо поставлен, в нём динамично развивается сюжет, нет лишних пауз, и кроме того, прекрасная операторская работа, когда практически любой кадр можно воспринимать как художественную фотографию.
Для тех, кто не знает, выкладываю краткую справку о фильме из Википедии:
«Мёртвый сезон» — советский чёрно-белый двухсерийный детективный художественный фильм, поставленный на киностудии «Ленфильм» в 1968 году режиссёром Саввой Кулишом. Премьера фильма в СССР состоялась 6 декабря 1968 года.
Конечно, фильм очень идеологический. По-другому и быть не могло. Мне стало любопытно почитать вот такие отзывы об этом образчике советского киноискусства, и о персонажах, которые предстают перед нами в фильме:
ГУСЕВ Алексей. Агент национальной безопасности. История вопроса // Сеанс. 2005. № 23/24
АГЕНТ-АКТЕР
Тюзовский актер Савушкин пошел в агенты не сразу и не без колебаний. Бывший узник концлагеря, он должен был поехать в некую западную страну и опознать скрывающегося там врача-изувера, который ныне готовил чудовищный биохимический теракт. Материалы из концлагерного киноархива решили дело: оцепеневший от ужаса и воспоминаний, забившийся в дальний угол просмотрового зала, Савушкин пренебрег и репертуаром, и наклевывающейся киноролью («маленькая, но со словами»), и — поехал. «Если меня сюда привезли, я же должен что-нибудь сделать!» — восклицал этот маленький лысеющий человечек. — «Я пол-войны работал сапером, давайте взорвем весь этот фармацевтический центр!» Профессионал Банионис предложение отводил, втолковывал про работу разведчика, которая требует «большого чувства собственного достоинства», но рвение одобрял. В этой по-своему стильной, но беспросветно идеологизированной киноагитке не могло быть ни этических сомнений, ни конфликта с системой — лишь мужество, отвага и самоотверженность. «У нас героем становится любой»: образ Савушкина укладывался в эту формулу, как в сделанный точно по мерке саркофаг.
По этой формуле были сотворены едва ли не все агенты советских шпионских фильмов: маленькие люди, делающие одно большое дело и в любой момент готовые сменить ежедневный трудовой подвиг на геройский и смертельно опасный. Поначалу они все боялись, выказывали малодушие; но стоило возникнуть реальной опасности — страх проходил, боли не было, колебаний тоже. Ни один не усомнился, не дрогнул, ни один не выдал. Ни один. Вы вдумайтесь.
Из всего этого зомбированного партизанского отряда, занимавшего шестую часть суши, Савушкин сколько-нибудь выделяется лишь одним: он — профессиональный актер. Ему дали важную роль, роль ему понравилась, он ее играет. Щеголяет баварским выговором, потягивает ненавистное темное пиво, на лету — отработанной актерской пластикой — перенимает чужие движения, а в минуты опасности «подключает» отработанное на сцене чувство партнера: подозревают или нет? Э-э, да такими навыками обладает не всякий опытный разведчик… Он же идеальный агент — нерассуждающий, не вступающий в пререкания с режиссером, не знающий угрызений совести, не боящийся боли и смерти. И впрямь, какая совесть терзает вымазанного углем актера, когда тот душит Дездемону (или предлагает взорвать центр, в котором один преступник и десятки единиц обслуживающего персонала)? Пожалуй, Савушкин не зря стал лучшим агентом в советском кино. В нем единственном «гражданская» профессия и предписанный идеологией способ поведения сплелись и органично, и логически. Когда фильм вышел, страна как раз переходила к самому театральному из всех жанров — политическому фарсу.
«Когда страна прикажет быть актером…»
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
О художественных достоинствах картины:
РОММ Михаил, народный артист СССР. Счастливый случай // Советская культура. 1969 г. Цит. по: Савва. М., 2005
Картина «Мертвый сезон» — приключенческая. Предмет рассматривается исключительный, и случай, в общем, совсем необычный. Но не это обстоятельство делает картину примечательной. Картина примечательна режиссурой. Почти всем кинематографическим детективам свойственна условность языка и даже некоторая поверхностность. В «Мертвом сезоне» поражают правдивость, подробность и точность режиссерской манеры. Несмотря на то, что говорят в фильме по-русски, вы верите, что перед вами Западная Европа, что это улицы Западной Европы, машина, люди, собаки — все.
Помимо достоверности, картина сделана, я не побоюсь применить это слово, кинематографически изящно. Внезапные стоп-кадры, прихотливый ритм, щедрые детали, внимательное вглядывание в [...] незначительные, на первый взгляд, явления, глубокое и тщательное исследование психологических тонкостей — все это делает картину «Мертвый сезон» произведением искусства. Я очень рад за нового молодого режиссера.
...Итак, произошел счастливый случай, когда приключенческая картина стала произведением искусства и когда произведение хорошего кинематографического искусства будет, как я убежден, высоко оценено не только профессионалами—критиками и режиссерами, но зрителями.
ХАНЮТИН Ю. Мертвый сезон в часы пик // Советский экран. 1969. № 1. Цит. по: Савва. М., 2005
Кулиш стремится документировать каждую сценарную ситуацию, прекрасно понимая, что документ сообщает ей непреложность.
...Хроника все время идет контрапунктом к игровым эпизодам, выполняя различную функцию. Это документальный фон — режиссер боится помножить условность детективных ситуаций на условность павильона. Это — подтверждение истинности настоящего, это и то, что создает настроение.
...Постепенно накапливаясь, в фильме возникает образ странного, сдвинутого мира, где действительно возможен ученый маньяк, влюбленный в старинную музыку и упоенно развивающий теории о создании расы неполноценных рабов, где сумасшедшее убийство во Вьетнаме на экране телевизоров рядом с исполнением классической симфонии. Эта тема странного сдвинутого мира все время настойчиво идет вторым планом в фильме. Она блистательно реализуется в музыке Андрея Волконского. Картина шире и богаче своего сюжета.
И вот почему в решающей сцене, как необходимый второй голос, появляются мальчики на мотоциклах, которые уже нар¬шали сонную тишину Доргейта грохотом своих моторов. Они тоже оттуда — из этого непрочного, зловещего, чреватого разными возможностями мира. Так контрапункт хроники и игрового кино предстает здесь в своем образном значении. Этот принцип контрапункта в трансформированном виде режиссер применяет и к исполнителям.
... Постановщик вообще предпочитает «видение» «слышанию». Во многих сценах Кулиш работает как будто скрытой камерой. Вот оно, влияние документального кино! Камера подсматривает за людьми на собачьей площадке, во время похорон профессора О'Рейли, иногда как бы взглядом героев оценивая реакцию собравшихся, иногда наблюдая за ними, открывая их мысли и состояние не в диалоге, не в реакции на партнера, а во внутреннем монологе при внешней как будто безучастности. Режиссер вовлекает и зрителя в процесс поисков профессора Хасса, он заставляет нас вглядываться в каждое лицо, сравнивать, изучать, делаться участником реальных событий.
... Может быть, умение и такт авторов и в том, что, уйдя намного вперед от среднего детектива, от его несложных схем, от его сюжетной и психологической бутафории, они все-таки не оторвались настолько далеко, чтобы потерять и постоянную аудиторию этих фильмов.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
И напоследок:
ТРОФИМЕНКОВ Михаил. [«Мертвый сезон»] // Сеанс. 1993. № 8
Подвигом разведчика«восхищались послевоенные мальчишки, для них он был неотличим от Капитана Блада» или «Тарзана». «17 мгновений», всего пять лет спустя, оказались колоссальным стебаловом плюс энергетика черных мундиров. А с героем Баниониса московская элита могла бы попивать коньячок в Переделкине, как попивала. другими, некиношными. Он примирял правдоискательство шестидесятников с их смятением неготовностью жертвовать «идеалами». Пустынный прибалтийский пейзаж и неопределенно-многозначительное лицо героя — были идеально приспособлены для наполнения любыми, слева — направо и справа — налево, смыслами.
И еще: хемингуэевский немой диалог взглядами с американцем на мосту обмена. Что же, врагов мы уважаем.
Виктор Суворов писал о проклятии разведработы: «Погоришь, повесят — вот и прославишься.» В год выхода фильма на экраны герой Баниониса, погорев в дальнем зарубежье, вполне мог ставить лицом к стене чешское правительство. Или высылать вчерашних собутыльников за границу. Очень своевременный был фильм.
Рецензии взяты отсюда: http://russiancinema.ru/films/film3527/