"Мы никогда друг друга не видели.

Она присылала мне письма: корявым почерком, на тетрадных страницах в клетку.

Сбивчиво и суетливо пыталась пересказать историю

своих духовных шатаний, падений и, смею надеяться,

некоторых прозрений. Там было много всего — мне оставалось только расположить события правильной чередой.

Помнила себя Евдокия с первых послевоенных лет.

Просыпаясь, видела перед собой в красном углу бабушкины иконки

— бабушка, стоя на коленях, молилась.

Солнечный свет заливал комнату, вкусно пахло желудевыми лепешками. Теперь, в старости, она понимала, что была в те времена

так близка к Богу, как никогда впоследствии.

«Я любила тогда всех людей, особенно, конечно, родных.

Любила до замирания сердца.

Все любила: речку, небо, родительский дом.

День начинался с бабушкиной молитвы и бабушкиной молитвой заканчивался».

А дальше женщина вспоминает, когда же это все стало уходить.

Она помнит момент, как увидела на своей подружке новое платьице с рюшечками.

И этим рюшечкам позавидовала.

А рюшечки, если кто не знает, это сборчатые полоски материи, которые пришиваются к плечикам, рукавчикам — чепуха в общем.

Потом девочка позавидовала новым коричневым туфелькам

другой подруги.

А через зависть в нее вошли и прочие погибельные для души страсти.

Она выросла, вышла замуж.

Родила трех дочерей. Работала в сельсовете.

И вся остальная ее жизнь была посвящена тому,

чтобы жить не хуже других. А по возможности — и лучше.

Приобретались мебельные гарнитуры, ковры, холодильники, телевизоры, магнитофоны...

Когда они устаревали, их заменяли новыми.

И ради этих приобретений, вспоминала Дуся,

она и взятки давала, и документы подделывала,

приходилось лукавить, лгать, льстить, лицемерить...

А денег недоставало. Стали выращивать скот на продажу,

разводили кур, уток, индеек.

В этих трудах муж ее стал инвалидом.

Но все у них было — не хуже. «Дом — полная чаша».

Его достраивали, расширяли. Так дожила до семидесяти лет.

И вдруг дом за одну ночь сгорел. Дотла.

Все село помогало его тушить.

Никакого имущества спасти не удалось.

Успели только выпустить из сараев всю живность.

Сами на улицу выбежали — она в халате босиком,

а он в тренировочных штаниках.

И вот утром супруги сидят на скамеечке напротив пожарища.

Рядом с ними кот. Корова пришла и коза.

А остальные — разлетелись и разбежались.

И тут ветерок донес слабый запах желудевых лепешек:

за огородами была дубовая роща, и,

вероятно, желуди попали в огонь.

Это был запах из детства...

А мимо шел батюшка в храм — готовиться к службе.

Он тоже всю ночь помогал тушить пожар.

Евдокия за ним увязалась, пришла босиком в церковь.

Батюшка занимался своими делами, а потом спрашивает: «Тебе чего?»

Она подумала-подумала и сказала: «Поблагодарить Бога».

Дуся боялась, что священник решит, будто она с ума сошла.

А он спокойно и понимающе кивнул:

«Отслужим благодарственный молебен».

Вышла она после молебна на улицу.

И стало ей легко-легко. Взрослые спешили на работу, дети — в школу.

«Как же я люблю этих людей!» — осенило вдруг Евдокию.

Между тем еще вчера она едва ли не со всеми была в раздорах.

Соседи пригласили попить чайку.

Сидят они с мужем за столом, и вдруг заходит землячка, которая давно переселилась в город.

А в селе у нее был родительский дом

. И он пустовал, потому что родители умерли.

Кто то сообщил ей о пожаре по телефону,

и она сразу примчалась на большом красивом автомобиле.

Говорит: «Идите, живите в этом доме! Вот ключи.

А чтобы не было недоразумений, давайте я вам его сейчас продам за символическую цену!

Мне он, честно, совсем без надобности».

Супруги возразили: «У нас денег нисколько нет, даже символических».

Но все же пошли в администрацию.

А там уже приготовлена материальная помощь: «Получите и распишитесь!»

Открыли хату, и оказалось, что она очень похожа на ту,

в которой Дуся провела детство.

Даже иконы — словно бабушкины. И женщине стало радостно.

Тут начали приходить соседи, приносить еду, одежду.

Возвращать кур, уток, индюшек.

Но Евдокия сказала: «Куда улетели, там пусть и живут».

Оставили козу — для молочного пропитания,

а корову в тот же день и продали. Так и обустроились.

Внучки у Евдокии — взрослые девушки. Живут в городах, учатся.

И вот она пишет: «Увижу по телевизору шубку какую-нибудь,

думаю: “Надо, чтобы и у моей внучки такая была!”

И тут же словно током: “Опять рюшечки!”

Этим пожаром мне указание было

дано, чтобы я поняла свою жизнь. Он для меня — специальный.



Шифер ведь от пламени взрывался и разлетался, соседские дворы были усыпаны этим шифером, но ни у кого ничего не загорелось

. Так что это мне — указание, мне — знак.

Как же я благодарна Богу, что никто больше не пострадал!

Из-за меня и моих рюшечек».
Священник Я. Шипов