Великолепие этого мира в его спонтанности и сумасшествии» Художник Тюльпанов Игорь Виссарионович (р. 1939, Ленинград).
22-02-2019 18:02
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Это цитата сообщения
Bo4kaMeda Оригинальное сообщение «Великолепие этого мира в его спонтанности и сумасшествии» Художник Тюльпанов Игорь Виссарионович (р. 1939, Ленинград).
Bo4kaMeda САЙТ ДОМ. Мы без кошек не живем, у нас до Рыжика и Марсика были изумительные братья сиамские: Сфинкс, Энджел и Луис – ах какие они были, что-то невероятное! На руках Моны Лизы в "Великолепной 47-ке" Энджел сидит. Он тихо, интеллигентно ушел из этого мира. Сфинкс был красивый и бесстрашный, а глаза какие у него голубые были – шедевр, а не кот! Луис – самый несчастный. Пережил трагедию, потерял слух, плохо видел, но был совершенно душкой. Сфинкс любил приходить ко мне в мастерскую, и сейчас Марсик заходит – лапкой трогает на картине мошку какую-нибудь, но уже знает, что она плоская.ЖИЗНЬ. За все время, что живу в США, я был в Ленинграде пару раз: сразу после перестройки и в 96-м году, когда у меня проходила выставка в Швейцарии, заезжал буквально на день по бизнесу. Но у меня не было желания задерживаться, потому что если уж возвращаться, то навсегда – ведь этот город для меня родной.ПАМЯТЬ. Жили мы на Маяковского, 25. Помню, шел в школу – с Маяковского переходил Некрасова по деревянным мосткам, сразу справа моя 200-я школа, и немцы пленные прокладывали трубы, часовой стоял. А у меня в кармане талоны на хлеб.КОММУНАЛКА. Переехали на Пушкинскую, я в 4-м классе был. Жили в коммунальной квартире: пять семей, один туалет, нет горячей воды, и все соседи разные. Была такая тетя Маруся, ни за что не хотела платить. Надо было всем подписать бумагу, чтобы поставить колонку, она не подписала, и так все и жили без горячей воды с одним краном.МАМА. Мама окончила спортивный техникум, преподавала. Когда отца убили, ей дали бумагу, что он пропал без вести. Мама решила уехать из города. Она надела на себя шубы. Помню, мы пошли к самолетам, оставила меня, а сама побежала за вещами. Когда вернулась – самолета нет. Нашла меня потом где-то между Ленинградом и Москвой в детсаду – там никого не было, только я. Ее и саму спасли шубы – метель была страшная.КОНИ. В 11 лет я ходил в рисовальные классы в Аничков дворец. Нам дали задание сделать наброски с Фонтанки. Вышли на улицу, я с блокнотом, Аничков мост. Я думаю: как же мне коней рисовать, там всего так много, просто же их не нарисуешь, наверное, надо очень много времени потратить – лет 11–12!АБЕМИТ. В начале 60-х мы издавали журнал "Абемит" – по инициалам: Александр Баскин, Евгений Мордвинов, Игорь Тюльпанов. Это был самиздат: наши поэзия, проза, рисунки. Успели сделать семь выпусков, и нас предупредили: если издадите еще один номер, вас посадят, и спасает сейчас только то, что вы журнал не размножаете.ЗАЗОРЫ. Мы между собой говорили: при Сталине был запущен железный механизм, между шестеренками которого все перемалывалось. Со временем зубцы его истончились, притупились, и в механизме стали образовываться зазоры, их не задевали шестеренки. И вот там мы и находились, главное было не высовываться, а то башку снесет.ТЕАТР. Акимов был моим наставником и учителем, единственный человек, который меня поддерживал и говорил, что я номер один. В 68-м году он умер, и после этого я стал изгоем, меня выгнали из театра, я стал сам по себе.ГАЗАНЕВЩИНА. У меня никогда не было желания уехать, но так случилось, что мой приятель, поэт Дима Бобышев, уговорил меня выставить картины в ДК “Невский”: “Ящики воспоминаний” и “Игроки в преферанс”. На последней – Саша Витохин, Артур Гиргидов и я – друзья по Политеху. Мы часто сбегали с лекций и играли в преферанс. В “Газе” я был, но не участником. Там познакомился с Яковом Виньковецким, который писал абстрактные работы. В Америке, в Хьюстоне, он повесился.КГБ. Ко мне пришли из КГБ, говорят: оставайся, мы дадим тебе возможность работать, только чтобы все это не было публично. Ну то есть подпольно. Я ответил, что это меня не устраивает. Я ничего для себя не делаю. И они сказали, что тогда я должен уехать. Я достал себе ложный вызов – приятель из Израиля прислал, и меня отпустили.ПЕРВЫЙ. Я не мучился вопросом, надо ли эмигрировать. Как-то вышел из Эрмитажа, с выставки, вроде бы Пикассо, перехожу Дворцовый мост, дошел до середины, и меня мысль одолела – прояснилось многое. Подумал, в России, в принципе, не так трудно быть первым среди равных, а если уехать на Запад, то там это практически невозможно.БАГАЖ. Сначала мы с женой и маленьким сыном оказались в Вене, в 78-м году. При перелете у меня украли багаж с книжкой "Очарованные разгильдяи" – такие карикатурные мифологические персонажи, которые попадают в забавные ситуации, 164 акварельных листа. 12 лет я ее рисовал. До сих пор она нигде не всплыла, но она в России – возможно, в КГБ. А на книгу был покупатель в Штатах – коллекционер Нортон Додж, он еще во времена Хрущева и Брежнева скупал картины неофициальных художников в СССР. В Париже, где жили полгода, я начал делать листы "Плач по украденным разгильдяям".КОНТРАКТ. В Америке у меня был контракт с галерейщиком Эдуардом Нахамкиным, человеком, который почти без знания английского умел хорошо продавать живопись. Мои картины продавал и за 120 тысяч долларов! Он открыл галерею на Мэдисон авеню в Нью-Йорке, ему приносили работы Михаил Шемякин, Олег Целков, Эрнст Неизвестный. Он сделал несколько выставок, но через пять лет я понял, что нам не по пути. Помню, он купил себе по дешевке старый Rolls-Royce, починил его, покрасил, стал кататься, пижон такой. Однажды едем, говорит: "Ты не кипятись, я акула, которая все съест". А я ему: "Ты акула, а я громадная туна (tuna – тунец), от меня кусок отщипнешь, но я останусь живой".ЛЕНЬ. Спасает меня лень, которая заставляет сидеть и работать. Мне лень куда-то ездить, с кем-то общаться, иной раз просыпаешься, думаешь: надо съездить по делам, но моя лень говорит: выпей чашку чая и садись работать. Я как машина, которая не останавливается.ИСКУССТВО. Я интересовался всем искусством: европейским, русским, австралийским, японским, Индией, чтобы не повторяться. И я рассматривал весь этот мир от корки до корки. Природа настолько богата, она родила зверей, животных, насекомых в разнообразии и так совершенно, что тут нечего придумывать. Да и не надо повторять то, что есть.СВОЕ. Но поскольку у человека есть дурацкое желание найти какое-то свое совершенство, то я догадался, что можно взять, например, листик с дерева и обвязать его кружевами. Этого природа добавить не может, только человек. Или я рисую яблоко: то прозрачное, то квадратное, то с картинкой внутри. Я ищу свои комбинации элементов этого мира.МИР. Я не люблю, когда спрашивают: а что это такое на картине? Это мой мир. Мне весь он понятен, мне в нем интересно. Меня пытают: откуда все эти фантазии? Не обкурился ли я? Нет, бог миловал. Просто мир не так прост, каким кажется.ПЕРСОНАЖИ. "Боппсы", "боппсики"– частые персонажи картин, такие с коротенькими хоботами. Как-то они мне придумались в голове. Они как насекомые в доме, которые не принадлежат вам, но являются частью вашей жизни. Я решил, что поселю их в живопись, причем не важно, какая она. Боппсы скорее веселят. Еще есть "байки" – маленькие необычные человечки. "Шпионы" есть, они в очках, живут в чашках или из коробок выглядывают, – шпионят оттуда. Зачем их всех выдумывать? Наверное, если не я, то никто.КАРТИНА. Рисовать картину – ну это как вы входите в дом, где никогда не были: сначала в одну комнату, и вы не знаете, что будет в другой. Проходите через анфилады помещений и только в конце у вас создается общее впечатление от всего того, что вы увидели. Но всегда есть идея, с которой все начинается, и я знаю, как сделать следующий ход, как в шахматах.ДАР. Если художник садится и думает, что же ему сегодня сделать, это ошибка. Он должен знать, что делать. Самое интересное, что ничего нельзя делать не ошибаясь. Или надо знать, где ошибка, чтобы ее избежать. Я знаю, где ошибка. Это мой дар. И я всегда избегаю этой ошибки.ТЕХНИКА. Большую картину я могу писать и шесть лет. Сложно чисто технически – рисую я кисточкой тонкой, нулевого размера, и недлинной – меньше 1 см, чтобы все было одинаково. Цвет накладывается несколько раз – лессировками, чтобы краска, которая внутри, просвечивала. Это сложная техника, иногда шесть-семь-восемь раз покрываешь каждый элемент тонким слоем, добавляя оттенки цвету. Все классики так делали. Это современная живопись: наляпал и все.КАРАНДАШ. Пишу и маслом, и карандашом. Цветной карандаш для меня – это как вкусный обед. Я люблю им пользоваться, потому что я хорошо его знаю, но нельзя напортачить – карандаш лучше не стирать. В карандаше я довожу рисунки до видимости масляных красок. Обожаю и точечную графику – тушью. С 63-го года рисую сонеты Шекспира, еще при Акимове начал. Дошел до номера 141. Это не иллюстрации к сонетам, это мое настроение, навеянное ими. В этих рисунках много мягкости, романтизма.47-ка. "Великолепную 47-ку" рисовал 15 лет, 24 листа, в карандаше. Я решил оказать почтение замечательным людям, таким как Моцарт, Иисус, Мадонна. Выбрал персонажей и сделал галерею портретов. Для меня это снова возможность показать, что нет лимита в этом мире. Ты можешь пойти куда угодно с любой фантазией.СОМНЕНИЕ. Моя философия – сомнение. Я во всем сомневаюсь: какой чай выпить, что черное, а что белое? Это как в анархизме, который мне очень не нравится, есть вопрос: если вы убиваете человека, чтобы спасти свою больную мать, – это хорошо или плохо? Вот и я сомневаюсь. Я не сомневаюсь только в одном – в том, что я делаю как художник.ВОН! Сейчас для меня все, что связано с убийством, со смертью, – вообще не предмет. Я это не рисую.НАЧАЛО. "Комната с красным паркетом" – работа, с которой я начал отсчет как художник. Ее успел посмотреть Николай Акимов. Помню, он приехал из Парижа, где ставил "Свадьбу Кречинского", и сказал, что был в музеях, и нигде не видел ничего подобного, и что теперь я должен бросить все и заниматься только живописью. Потом, в США, я сделал жикле этой работы и ввел в картину своих боппсов – ну не хватало их там!КОМНАТА. “Комната" из Ленинграда, я жил в ней при Политехе. Сама она, конечно, нереальная, но отдельные предметы существовали: моя книжная полка, кресло средневековое было, пепельница из Венеции, чернильница, книга XIX века. В ней собраны все судебные процессы в России за 1875 год вроде бы – для судей, адвокатов. Мне было интересно узнать, что все преступления совершались людьми низкого ранга: мещанами, крестьянами, рабочими, и только один преступник был полковником.АХМАТОВА. Мой дед был генералом царской армии, в том же полку служил поэт Николай Гумилев. Квартира деда была на Гороховой, а дача в Царском Селе, и они жили в двухэтажном доме, на втором этаже которого жила Ахматова. Она была близкой подругой моей двоюродной бабушки Валерии Срезневской. Все эти обстоятельства вылились в то, что Ахматова и Гумилев встретились. Я Ахматову не знал лично, но был на ее похоронах.КОРНИ. Проблема новой России в том, что все, что появляется там лучшее, взято с Запада: немецкие авто, французские духи, американский рок и рэп. Причем поскольку все это не изначальное, это надуманное. Взять кантри-музыку Миссисипи, Оклахомы – она профессиональная. Попробуйте вы послушать деревенскую музыку в России. Ну что это будет? А вот русский язык я люблю настолько, что никакой другой мне его не заменит.ДРУЖБА. Я вряд ли с кем-то дружил или дружу в эмиграции, но ко мне все всегда относились с теплом, потому что я ни против кого ничего не имею. Это как тот человек, который никогда никого не убивал, и точно знает, что ни в чем не виноват. С Барышниковым встречаюсь иногда. Ну а что Барышников? Мы совершенно разные люди. Я не люблю снобизм. И Бродский был – то же самое. Мне больше нравится Дима Бобышев. У него есть шикарные стихи – те, которые он написал еще в России.ДОВЛАТОВ. Довлатова я в Ленинграде знал. Мой приятель, поэт Валя Лукьянов, человек странный, и тоже сейчас в другом мире, однажды сказал, что хочет привести мне одного писателя. Поскольку я всегда во всем сомневаюсь, я сразу подумал – ну что же это такое, зачем? Но он его привел, и Довлатов прочитал несколько рассказов. Да что-то я никак не отреагировал, потому что сам жил 30 лет в коммунальной квартире, знаю, что это такое, и слушать еще рассказ об этой жизни – ну просто было тошно.ТУСОВКА. В ресторане "Русский самовар" в Нью-Йорке, его открыл мой приятель Роман Каплан при участии Бродского и Барышникова, мы встречались, многие. Нина Аловерт и сейчас устраивает фотовыставки. Но тусовки – не мое. Я сейчас даже в теннис не играю, чтобы не отвлекаться.ПЛАНЕТА. Я совершенно не американец, но я и не русский уже, нет. Я житель этой планеты. Потому что как только ты себя привязываешь к чему-то, ты сразу себя погружаешь в какие-то рамки. Нельзя лимитировать. Земля – она для всех. Америка – Россия – Китай – Япония – это коммунальная квартира. Одна земля, один бог, одна империя.ПРИЗНАНИЕ. В России – да ну кто там может меня знать? Признание на родине уже не важно. Есть такой поэт и москвич Слава Лён, славный человек, он говорит – приезжай, Церетели даст тебе статус академика. Да зачем мне? Это как Лескову, которого я люблю, решили в 50 лет награду дать, а он ответил: а где же вы раньше были, что мне эта ваша медаль сейчас? В России только в одном месте можно увидеть мои картины – у Вячеслава Фетисова, у него коллекция работ.РОДИНА. Вернуться? Нет. У меня нет никаких иллюзий насчет России. Нравится ли мне в Америке? Я бы гораздо лучше себя чувствовал, если бы уехал в какую-нибудь Бельгию – в Гент или Брюгге. Меня давно очень потряс Гентский алтарь братьев ван Эйков, я жаждал его увидеть, это удалось сделать из Вены. Потрясающее зрелище.ВЫСТАВКА. Я не хочу ехать просто так в Россию, а вот с выставкой – да, очень. Приглашений не надо – они есть. От Церетели и Русского музея. Пожалуйста, говорят. А где средства? Деньги надо свои вкладывать. А их у меня нет. И спонсора нет. При этом выставляют какую-то дрянь. Не понимаю.ЗВОНОК. Если я окажусь в Ленинграде – есть у меня один институтский приятель, Артур Гиргидов, профессор кафедры гидравлики Политехнического университета, сейчас на пенсии – вот ему я бы позвонил и мы бы встретились где-нибудь. А многих уже нету...РУКА. Мне никогда никто не протягивал руки, когда было нужно. Но это не страшно. Если рука не дрожит, значит, работать можно, особенно когда ставишь тушью точку: 21 точка в секунду. Я однажды сосчитал – больше не получилось. А в среднем – 5–10.ДИЛЕРЫ. У меня есть несколько знакомых дилеров, которые покупают у меня картины и прямо мне говорят: эти работы будут стоить по миллиону долларов, но ты должен умереть и чтобы прошло еще лет 20–30.ДЕНЬГИ. Я из тех людей, которые не умеют держать деньги. Я все потратил на издание книги. Называется "Абсолютизм", там и живопись, и графика. Хочу сделать еще шесть. Вторая готова к печати – "Бесконечная близость", в ней рисунки только на черном фоне.ЛУЧШИЕ. Из художников для меня лучшие Босх, Брейгель, братья ван Эйк, Мемлинг – господи, их так много! Из более современных – бельгиец Поль Дельво, американец Айвен Олбрайт. Есть хорошие художники везде, но мир заполонили дилетанты, и золотые картины не видны среди этого мусора.ЯПОНИЯ. Я много занимался Японией, даже японским мечом – иайдо. Это когда ты должен одним ударом или отсечь руку противника, голову или полтела. Ничего, два года прозанимался, а потом понял, что я же никого не буду убивать, и бросил.СЧАСТЬЕ. Понятия счастья не существует, есть понятие "это вам нужно или не нужно, это устраивает вас или не устраивает". Главное, чтобы ничего не мешало. Если что-то мешает – это плохо. А мешают многие вещи, но если их убрать, то мир более или менее нормален.МЕЧТА. Я хочу начать одну большую работу. Она многопланова, но там главный центр – это ангел белый, который растворяется в воздухе, как жемчужины. Я должен ее сделать.СУДЬБА. Как можно таких людей, как я, выгонять из России? И сколько нас? Есть ли обида? Нет. Нужно быть выше этого. Чего обижаться? Я ни о чем не жалею.Надежда Куликова VIDEO vechnost7.blogspot.com facebook.com novayagazeta.spb.ru leningradart.com
.
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote