Это цитата сообщения Мухоморов_Вася Оригинальное сообщение
Санёк Пуськин.
Поэт и царь
170 лет назад, в конце января (по новому стилю — в начале февраля) 1837 года, «солнце русской поэзии» Александр Пушкин был смертельно ранен на дуэли с бароном Жоржем Дантесом. Эту дуэль и смерть в советской исторической науке принято было объяснять личной ненавистью к поэту Николая I, который якобы и устроил травлю Пушкина придворными кругами. Дескать, Александр Сергеевич пострадал за то, что хотя внешне и примирился с царизмом, но в душе остался верен союзу с декабристами, своим демократическим и антимонархическим убеждениям. А в действительности — был ли поэт лоялен к государю?
Автор: Александр Вайс
«Я ни к какому тайному обществу не принадлежал…»
СПУСТЯ месяц с небольшим после потрясшего Петербург и всю Россию военного мятежа (а именно так с точки зрения права и морали выглядит антиниколаевское выступление войск, выведенных дворянскими революционерами на Сенатскую площадь), 20 января 1826 года Пушкин из Михайловского пишет одному из своих ближайших друзей В. А. Жуковскому: «Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел… Покойный император (Александр I. — Авт.), сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии…»
Далее в письме содержался намек, похожий на деликатную, ненавязчивую просьбу об участии (учитывая положение Жуковского, которому доверили воспитание наследника престола Александра Николаевича): «Кажется, можно сказать царю: Ваше Величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться?»
Поэта явно тяготит пребывание на юге в качестве высланного из столицы. Но он испытывает и некое неявное чувство вины, скрытые угрызения совести, вызванные острым переживанием, не оказался ли сам в роли подстрекателя к антимонархическому выступлению. «Конечно, я ни в чем не замешан, — пишет Александр Сергеевич в феврале того же года другу лицейской юности, издателю альманаха «Северные цветы» А. А. Дельвигу, — и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как-то совестно, особенно ныне; образ мыслей моих известен. …Но никогда я не проповедовал ни возмущения, ни революции — напротив…»
Чтобы сразу расставить точки над «i» и закрыть тему «благородства» декабристов, сошлемся на исторический факт, фигурирующий в материалах следствия по делу о заговоре, о котором советская наука предпочитала помалкивать. Дело в том, что члены тайных обществ еще до событий 14 декабря шесть раз подготавливали покушение на императора: в 1816 году — на Царскосельской дороге, в 1817-м — в Москве, в 1823-м — возле Бобруйска, в 1824-м — в Петербурге, в 1825-м — в лагере при Лещине, а затем в Василькове. Это не вымысел современных историков. Так, в бумагах гвардейца-кавалергарда Михаила Лунина (перешедшего из православия в католичество и одного из создателей Союза спасения) нашлись доказательства, что государя Александра Павловича в 1817 году замышляли убить с особым кощунством — во время богослужения в Успенском соборе Кремля. Знай Пушкин об этих зловещих планах, он, безусловно, со свойственной ему импульсивностью порвал бы любые отношения с заговорщиками, готовившими цареубийство.
Беда была в том, что Александр Сергеевич в силу своего воспитания поначалу принимал этих дворян за людей, мечтавших о благе Отечества… После драмы на Сенатской площади он осознает и свои заблуждения, и двусмысленность положения, в котором оказался по юношеской наивности.
Это ясно выражено в письме поэта П. А. Вяземскому от 10 июля 1826 года: «Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова. Если б я был потребован комиссией (имеется в виду созданный по распоряжению Николая I Следственный комитет по делу о злоумышленных тайных обществах, 29 мая 1826 года преобразованный в Следственную комиссию. — Авт.), то я бы, конечно, оправдался…» Немного раньше, 7 марта, Пушкин писал Жуковскому: «Вступление на престол Государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, Его Величеству угодно будет переменить мою судьбу».
Прислушавшись к советам Василия Андреевича и других искренних друзей, 11 мая 1826 года «10-го класса Александр Пушкин» (такова была подпись под документом) подает прошение на высочайшее имя: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».
«Та свобода, о которой мечтают и краснобайствуют молокососы и сумасшедшие, невозможна…»
И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, хотя, как известно, в бытность свою на юге Пушкин встречался с вождями декабристов: с Раевским, Пестелем, Волконским, никто из них (как бы на этом ни настаивали советские литературоведы) отнюдь не стал его другом. Поэт быстро разочаровался и в политическом радикализме. По свидетельству близкого ему в те годы армейского офицера Ивана Липранди, «Пушкин отнесся отрицательно к Пестелю, находя, что властность Пестеля граничит с жестокостью».
Тем не менее, беседуя 8 сентября 1826 года в московском Чудовом монастыре с Николаем I, Александр Сергеевич на вопрос государя, принял бы он участие в восстании декабристов, если бы был в Петербурге, без всяких околичностей сознался: «Да, принял бы». Самая подробная запись доверительной беседы между поэтом и царем принадлежит польскому графу Струтынскому. Она была сделана со слов Пушкина и впервые опубликована в Кракове в 1873 году. В 1937 году, в столетнюю годовщину смерти поэта, ее перепечатал польский журнал «Литературные ведомости». Если принять эту беседу за подлинную (а скорее всего, так и было) — домыслы об антимонархических настроениях поэта рушатся как карточный домик.
Потому что, признав ошибки юности, Александр Сергеевич как на духу рассказал и об их причинах. «Молодость — это горячка, безумие, напасть, — пылко говорил царю Пушкин. — Ее побуждения обычно бывают благородны, в нравственном смысле даже возвышенны, но чаще всего ведут к великой глупости, а то и к большой вине… Крайние теории абсолютной свободы, не признающей над собою ничего ни на земле, ни на небе; индивидуализм, не считавшийся с устоями, традициями, обычаями, с семьей, народом и государством; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов и догматов — все это наполнило мою голову каким-то сияющим и соблазнительным хаосом снов, миражей, идеалов, среди которых мой разум терялся и порождал во мне глупые намерения… Мне казалось, что подчинение закону есть унижение, всякая власть — насилие, каждый монарх — угнетатель, тиран своей страны, и что не только можно, но и похвально покушаться на него словом и делом… Но всему своя пора и свой срок. Время изменило лихорадочный бред молодости. Все ребяческое слетело прочь… Сердце заговорило с умом словами Небесного откровения, и послушный спасительному призыву ум вдруг опомнился, успокоился, усмирился; и когда я осмотрелся кругом, когда внимательнее, глубже вникнул в видимое, — я понял, что казавшееся доныне правдой было ложью, чтимое — заблуждением, а цели, которые я себе ставил, грозили преступлением, падением, позором! Я понял, что абсолютная свобода, не ограниченная никаким божеским законом, никакими общественными устоями, та свобода, о которой мечтают и краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, невозможна, а если бы была возможна, то была бы гибельна как для личности, так и для общества; что без законной власти, блюдущей общую жизнь народа, не было бы ни родины, ни государства, ни его политической мощи, ни исторической славы, ни развития; что в такой стране, как Россия, где разнородность государственных элементов, огромность пространства и темнота народной (да и дворянской!) массы требуют мощного направляющего воздействия, — в такой стране власть должна быть объединяющей, гармонизирующей, воспитывающей и долго еще должна оставаться диктатуриальной или самодержавной, потому что иначе она не будет чтимой и устрашающей… чтобы в ней видели всемогущество, полученное от Бога, чтобы в ней слышали глас самого Бога…»
«Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел человека рыцарски прекрасного…»
ПОДЫТОЖИВАЯ свои впечатления от этой встречи с монархом, поэт счел возможным изложить свои впечатления в самых возвышенных выражениях: «Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел человека рыцарски прекрасного, величественно-спокойного, благородного лицом. Вместо грубых и язвительных слов угрозы и обиды я слышал снисходительный упрек, выраженный участливо и благосклонно. «Как, — сказал мне Император, — и ты враг твоего Государя, ты, которого Россия вырастила и покрыла славой? Пушкин, Пушкин, это нехорошо! Так быть не должно». Государь молчал, а мне казалось, что его звучный голос еще звучал у меня в ушах, располагая к доверию, призывая о помощи…»
«Его я просто полюбил…»
КОГДА известие о примирении Александра Сергеевича с высшей властью разошлось по стране, А. Ф. Воейков сочинил на него язвительную эпиграмму:
«Я прежде вольность проповедал,
Царей с народом звал на суд,
Но только царских щей отведал,
И стал придворный лизоблюд».
Пушкин ответил клеветнику прямо и незлобиво:
«Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.
Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами».
Дав монарху слово чести навсегда оставаться лояльным к высшей власти, Пушкин остался верен ему до смертного одра.
http://www.peoples.ru/art/literature/poetry/contemporary/pushkin/history3.html
***********************************
Новое время опять грядёт. Новый грим начали наносить властителям дум и кумирам. Недавно о Чехове фильм документальный смотрел, много нового узнал - насладился. По нему явно каторга плакала, вот он всё на Сахалин и стремился... Но как не пытаются "культурологи" представить уважаемых мной мастеров пера дерьмом, выходит всё, что это они оно самое. Мне по барабану , трахал проституток Чехов в 12 летнем возрасте или дрочил. Гений останется гением. Власти постоянно хотят себе найти идеологических попутчиков среди великих. Между нами, кто был Пушкин? Гурман, эстет. Любил выпить, приятно закусить, поволочиться за дамами, поострить над соперниками. Короче морда ваксой чищеная. С точки зрения угнетённого рабочего пролета, коим и является ваш покорный могильщик.