Кошерная ...
[700x466]Слова «кошерный», «некошерный» вошли в городскую русскую речь, в состав живого языка. И не такого уж узкого слоя населения. Не как, положим, «алаверды» или «кирдык», но сопоставимо. Употребляются в смысле правильности, проверенности, разрешенности того, что обсуждается или делается. Могут сказать «кошерная барышня» — что держит себя в рамках; «кошерная компания» — что не матерятся; «кошерный мэр» — что дерет по-божески. Но также и в смысле классности, высокого качества: «кошерная блонда» — о привлекательной красотке; «кошерный прикид» — о модном пиджаке. Так или иначе, кошерный — похвала. Хотя некошерный не обязательно порицание, вполне может быть и свидетельством раскрепощенности: «некошерно посидели» может значить, что перепились, передрались, переусердствовали в ухаживании за кошерными блондами. Так сказать, завидуйте.

Разумеется, все это имеет к трейфу, кашруту и самой Галахе отношение весьма-весьма отдаленное. Если все же возвращаться к первосмыслам (не словарным, а прежде всего религиозным), то огрубленно кошерность сводится к системе запретов. И как всякая система запретов, притягательна двояко. Во-первых, удовлетворением, получаемым от соблюдения правил. Во-вторых, сознанием возможности нарушить их. Возможности, во всяком случае, потенциальной, а во множестве частных решений — реальной. Согласно поговорке: грех тянет в бездну, да грешить любезно.

Эта двойственность — узел и нерв человеческой морали, религии, философии, миропонимания, и не в газетной колонке рассуждать о таких предметах. Но мне подарили книгу, «Полная чаша», вышла в издательстве «Астрель», роскошная. Автор — Сергей Цигаль. Книга идет по разряду кулинарных, но выходит далеко за рамки кухни. Так же как Цигаль за рамки кулинаров. Впрочем, и из коллегии художников, которым является в первую очередь, он выбивается. И из биологов — диплом какового имеет. И еще из нескольких категорий, к которым принадлежит, занимая в каждой заметное место. И вообще, чтение «Полной чаши» выводит прямиком на разговор о том, что не подпадает под обычный набор рубрик. Опровергает то, что только что утверждалось. Чем, собственно говоря, и занимается постоянно сама жизнь.

Я вовсе не собираюсь подавать эту книгу как не-кулинарную. В ней появляются и исчезают яркие персонажи, местности доступные и труднодоступные, случаются приключения, истории забавные и не очень. Но в ней полторы сотни рецептов приготовления самых разных блюд. Ожидаемых, неожиданных, узнаваемых и невообразимых. Конечно же, это «Книга о вкусной и здоровой пище», как именовались ее советские предки. Я бы изменил в этом названии одно слово — «о вкусной некошерной пище». А если дать себе полную волю и пренебречь ответственностью перед издателем, то — «о вкусной некошерной жизни».

Потому что обаяние книги не в поваренном профессионализме, широкой осведомленности, основательности подхода, доверительно-ироничных интонациях автора, а в его образе, встающем за всем этим. Он готовит кефаль с имбирем, котлеты из щуки, жареную барабульку, но прежде он их всех ловит. Со спиннингом, с берега, с катера, с ружьем для подводной охоты. Упирается вместе с командой таких же, как он, неслабых ребят в могучее удилище, которое вырывает из металлического гнезда океанская рыбина, подводит сачок под озерную форель. При плюс сорока, при минус сорока. В Крыму, в Карелии, в Индийском и Тихом, на Камчатке, в Подмосковье. Он угощает шашлыком из кабанины, но сперва укладывает этого кабана на охоте. Приглашает на обед, но для этого ранним утром отправляется на рынок, где знает, что спросить, у кого, сколько, что лизнуть, что понюхать, что куснуть, когда торговаться, когда брать без разговоров.

Постепенно автор превращается в героя книги. Он знакомит нас с семьей, друзьями, собутыльниками. Он оказывается внуком известной писательницы, но не так ему (и нам) интересно, что написала бабуля, как то, что она надевала на голову чулок и обильно ела перед сном, чтобы нагрузить желудок и тем самым разгрузить мозг. Оказывается сыном известных художников, чьи имена громко звучали в интеллигентских кругах советской Москвы. Оказывается полуармянином-по­лу­ев­ре­ем, сочетанием, дающим кипучую смесь. Рассказывает про коктебельский дом, в котором живет с младенчества, про тамошнее общество и нравы, рисует портреты соседей.

Через каждые 30 страниц возникает бордовый разворот, на котором хорошо знающие его люди дают ему характеристику, полушутливую. Это не самая сильная часть книги, поскольку арсенал наших похвал очень ограничен и рецепт их всем известен: восхищение, как правило, неадекватное, и сводящийся к стенгазетному корпоративный юмор. На этом фоне выделяется очаровательный скетч младшего Ширвиндта, в котором он деланно серьезным тоном сердито утверждает, что Цигаль не умеет готовить, рисовать, быть солидным и общаться. Так или иначе, все расписываются в любви к нему, и у меня не возникает сомнений, что неподдельной.

Мы придирчиво следим, с кем и в какие страны и края мира он летает, как что оценивает. Какие люди, пища, климат, пейзаж его устраивают. Оказывается, почти все. Какие не по душе. Оказывается, почти никакие. Ему нравится жить, очень, он это дело любит, обожает. Да что же такое! Почему для нас жизнь не больно-то привлекательна, а для него во как? Не плейбой ли он? Мы привыкли к литературе несчастья, боли, несправедливости. Может быть, такова специфика страны, в которой живем, может быть, крови, которая в нас льется. Мы хорошо усвоили Книгу Иова. А он, похоже, Песнь Песней.

Нет, плейбоя из него не получается. Для этого слишком большую роль в его жизни играют жена, дочка, мама, бабушка, племянник, кореша, дядя Коля Крахмалов. Особенно жена. «Люба любит на завтрак то-то», «Люба думает так-то», «говорит вот что», «в детстве жила там-то». И каждый раз, как на это наталкиваешься, вспоминаешь, что книга начинается со слов «Памяти Любы». И это пронизывает «Полную чашу» отголоском неистребимой грусти.«ЕВРЕЙСКОЕ СЛОВО», №20 (485), 2010 г.
[500x399]