.
[500x333]
Две любви, как два бездомных сердца,
бродят одиноко по земле,
мёрзнут и пытаются согреться,
доверяясь ветреной судьбе......



Самолет долго заруливал на стоянку, в иллюминаторе было видно край бетонки, мокрую поникшую траву, вдали мелкий – забытый всеми - кустарник, машущий черными ветвями под порывами ветра, и за ним, за березовой рощей, за рекой, под линией горизонта – просыпающийся город, светлеющий высокими зданиями, приколотый к пространству тонкой иглой телемачты, будто нежная акварель нового дня. Откинув ремень безопасности, я потянулся всем телом, проводил взглядом проплывшую мимо стюардессу; тонкая талия, каштановые волосы красиво уложены – почти неуловимый аромат - стройные ноги, красивая легкая походка и подумал, что в сущности никто еще не смог отразить характер этой профессии, в фильмах, где стюардесса либо влюблена, либо не может понять что от нее хотят молодые люди – впрочем, не только молодые – она все пытается приподняться над земными желаниями и приземленными чувствами, но крылья ее вскоре надламываются и - разрушаясь на глазах – она либо гибнет, либо остается раненой птицей к всеобщему вздоху облегчения зрителей, занавес.
[500x269]Наконец самолет замер, мягкое прикосновение трапа, движение экипажа к выходу, ласковый голос, приглашающий к выходу, и вот я с верхней ступеньки – лучи встающего солнца, сверкающие высокие окна аэропорта – нахожу глазами встречающих. Их двое, Иосиф – глава фирмы, невероятно занятой и нетерпеливый - увидев выходящих на трап пассажиров, набирает по мобильнику мой номер, заставляя меня перекинуть плащ на левую руку и выслушать его быструю яркую речь, пока я спускаюсь. Она стоит в шаге от него, и я разглядываю издали только ее - нервный тонкий излом на фоне беспокойного людского моря. Платье, волнуемое ветром, открытые колени, движение руки поправляющей неподдающиеся волосы – ветер, ветер, я завидую тебе – то особенное очарование летнего женского изящества. Еще ближе - не торопись (это я себе) – глаза из-под вздрагивающих ресниц, влажная ослепительная улыбка, и вот ее голос – тот приятный и редкий тембр, запоминающийся с первого звука - протянутая слабая и горячая ладонь, и я успеваю разглядеть – а при прикосновении тут же забывая обо всем – безупречные ногти тонких и ухоженных пальцев. В прозрачном воздухе пахнет липами, ветер доносит шум автомобилей, возбужденные голоса спешащих на посадку, и я - слегка растерявшись от ясного взгляда – не выпуская ее руки, распахиваю переднюю дверь автомобиля, ожидающего нас, и приглашаю в салон. От нее исходит мерцающий аромат звучащий нотами черной смородины, зеленого мандарина и иланг-иланг. Опускаясь на сиденье, она стремительно оправляет подол платья, но я успеваю – жаркий удар по вискам – заметить внутреннюю поверхность бедра, мгновенно скрытую искрящейся тканью. Мы с Иосифом садимся на заднее сиденье и водитель, выруливая на дорогу, ведущую в город, начинает осторожное движение между одиночных пассажиров и прибывающих автомобилей. Я не свожу глаз с ее волос, разглядываю нежную мочку уха и – когда она поворачивается вполоборота к нам, чтобы ответить или просто улыбнуться – вижу ее профиль; брови и ресницы и чуть припухлые губы, завораживающие словно закатное солнце.
[650x433]Дорога уже заполнена гулом автомашин, отблесками лобовых стекол, вереницей габаритных огней, ревом встречного тяжелого транспорта и маленький уют нашего автомобиля, вливаясь в серебристый поток, уносится к городу. Иосиф говорит и говорит о контракте, о какой-то не удавшейся выгодной сделке. И я - рассеянно слушая его - думаю о том, что как все-таки изумительна наша жизнь, прилетаешь по делам в этот светлый город на Волге, озабоченный перспективными планами, набитый до отказа выкладками и просчетами предполагаемой финансовой выгоды, стремительно рассыпаешь эти драгоценные камушки на просторных бульварах, пролетающих мимо, в блеске солнечных зайчиков метавшихся на плечах и на волосах впереди сидящей спутницы – и я один из них! – и горячей волной в груди накатывается необъяснимое желание любить, быть любимым ни в прошлом, ни в будущем, а вот в этом видимом и осязаемом пространстве и времени. И она, словно перехватывая полет моей мысли - внезапно поворачиваясь ко мне всем лицом.
- Вы надолго к нам?
Аккуратные брови – две беличьих мягких кисти прикоснулась возле переносицы - и разлетелись в стороны, истончая свой след, ресницы стремительно - от самого основания - взлетают вверх и ниспадают вниз, открывая изумительно ясные большие глаза – загадочный омут – чистейшей синевы, правильный нос - я вижу полукружья нервно-вздрагивающих полудетских ноздрей,
губы чуть припухшие, влажные, с почти незаметными уголками, прячущими волнующее ожидание.
-Не знаю, все зависит от собственной активности.
[500x333]- Любая активность зависит от хорошего завтрака!
Это уже Иосиф, вытягивает руку вперед, хлопнув водителя по плечу.
- Давай на Дыбенко, в «Алиби».
Шестисотый резко нырнул в левую крайнюю полосу, притормозил под светофором, пропуская пешеходов и, не дожидаясь зеленого сигнала, стремительно понес нас завтракать. Она уже глядела перед собой, чуть повернувшись вправо к боковому стеклу, я чувствовал на расстоянии тепло ее плеча под невесомой тканью и уже не мог отделаться от мысли, что произошло неуловимое изменение в привычном для меня мире, неслышным серебряным звоном перекликнулись наши сердца в тот самый момент, когда она после двух фраз нашего диалога, с невероятно долгой паузой смотрела прямо в мои глаза.

Завтрак удался на славу. Чистый зал, весь пронизанный солнечным светом, отличная кухня, акварельные краски итальянских блюд, чуть слышимая – дремлющая в ожидании сумерек – музыка. Иосиф, сидя напротив меня, успевает одновременно стремительно поедать пиццу, салат из зелени, разговаривать по телефону и расхваливать мой писательский талант. Я неохотно отбиваюсь от его напора, что-то говорю, больше слушаю – эта привычка слушать и слышать – сыграла со мною злую шутку, заставив внезапно просыпаясь среди ночи стремительным полетом карандаша или ручки – первое что попадется под руку – записать мелькнувшую мысль. Я и сейчас, испытывая подобное, не могу ответить, спал ли я в этот миг, или проснулся от вспыхнувшей догадки. С ним мы знакомы давно, с афганской войны, это дружбой даже назвать нельзя, это на порядок выше. В госпитале, куда привезли меня за тысячи километров, придя в сознание, на бледном – при моей еще не установившейся резкости в зрачках – потолке я увидел его лицо. Иосиф приехал за сутки до того, как я очнулся. И дождавшись, пока я начну самостоятельно передвигаться по палате, увидев мою возрождающуюся самостоятельность, крепко обнял меня и уехал домой, в Самару – он уже тогда именно так называл свой город – из окна я видел его быстрый шаг, потом он остановился, приложил ладони к лицу – я смахивал свои слезы в этот миг – и скрылся не оглядываясь. После той войны мы не оглядываемся.
[600x375]С нею мы сидим рядом, непроизвольно, словно сговорившись заранее, я отодвинул стул, она чуть подалась вперед, слабо улыбнулась и присела - так присаживается птица на ветку, быстро и осторожно - обдав меня облаком мерцающих загадок. Уже заканчивая завтракать, когда подали прекрасный чай с бергамотом, и потянувшись за чашкой, я мгновенно ощутил горячий удар в самое сердце, коснувшись коленом ее - оказавшейся в невероятной близости - коленки. И мы снова встретились глазами. Она занимает у Иосифа много должностей, он ласково называет ее – генератор, она и делопроизводитель и секретарь, и его заместитель, когда он отсутствует - энергична, провокативна и комуникабельна – это словесный портрет из уст Иосифа, услышанный мною по телефону два года назад, когда он по случаю взял ее на работу и, поняв бесценность своей находки, всячески оберегает и балует ее. Это заметное только нам двоим касание под столом, словно включило притаившиеся – спохватившись после летнего сна - порывы легкого безумия влюбленности. Иосиф рассказывал о моей последней опубликованной повести, а я, откинувшись на спинку стула, ловил взглядом движение ее глаз, и в миг, когда она остановилась на моих руках, лежащих на столе, я внезапно - обостряясь обонянием и осязанием, испытывая легкий нервный озноб – прочел.
[465x700]Ты – замерла!
И утренняя дрожь
и улицы остывшей за ночь сумрак,
вдруг отступил,
и солнца луч безумно
коснулся плеч твоих
горячими губами,
мои опередив
на долгий день…
В наступившей паузе увидел потемневшие глаза Иосифа – следствие его волнения – он во время чтения безотрывно смотрел на меня. Увидел ее пальцы, прикасавшиеся к стоящему на столе блюдцу – недопитый чай, ложечка, лежащая рядом – глаза ее видели что-то очень далекое, такое далекое, чего я не успеваю достигнуть.
- Я всегда говорил, что он – умница!
Это голос Иосифа возвращает и меня и ее в замкнутое пространство ресторанного зала.
- У меня просто хорошее зрение и отличная память, а бумагу и карандаш найти не трудно.
Я медленно допиваю чай, Иосиф – чертыхнувшись от телефонного вопля – опять обсуждает варианты доставки груза, забавно округляя свои глаза в паузах.
[500x324]- Думаю что для написания стиха или рассказа недостаточно зрения и памяти, многие этим обладают, но пишут единицы, я много читаю и замечаю, как стремительно падают вкусы к настоящему слову.
Она, сказав это, долго смотрела на свои руки - ладошка к ладошке - потом медленно повернулась ко мне. В глазах, в этой искристой синеве плавились и ожидание и незащищенность и надежда одновременно.
-Вы расскажете мне, как это Вам удается делать?
-Непременно! Думаю, что вскоре я Вам многое расскажу о себе и с удовольствием послушаю Ваш голос. Она насторожилась, поправила локон, тронула бровь и внезапно улыбнулась с таким радостным вздохом - ослепительно раскрываясь – что я, улыбнувшись в ответ, положил свою руку на ее чуть дрогнувшую ладонь. На улице уже полными легкими дышал зной.
-Поступаем так!
Иосиф, опершись одной рукой о крышу автомобиля, другой придерживая распахнутую дверь, говорит громко, возбужденно, перекрывая городской шум.
-Сейчас подбросим тебя в издательство, решай с редактором, с директором, с тем, кто отвечает за издание. Потом позвони мне!
Странно, я - много лет знавший его – никак не могу привыкнуть к его способности быть всегда там, где он необходим, и исчезать, почувствовав себя лишним. Возле высокого крыльца издательства мы, высыпав все из машины, щуримся от ослепительного блеска стекол и солнечных бликов, вздрагивающих от гула невысоко летящего авиалайнера.
-Я сегодня в ночь улетаю в Калининград, но вернусь через два дня. Да! Вот тебе адрес гостиницы, твои вещи я сейчас отвезу туда, номер забронирован, оплачен, отдыхай и обязательно дождись меня. Оставляю вас в Самаре вдвоем. Вечером жду у себя! Жена меня не простит, ты же понимаешь?
Он взглядывает на меня, вздыхает и поправляет безупречно завязанный галстук.
[500x313]Мы жмем друг другу руки - излишняя сентиментальность – обмениваемся ударами ладонью о ладонь – она стоит рядом с детской улыбкой на лице, все в солнечном жарком потоке - тонкий нервный излом на фоне кипящего города.
-До вечера?
Она вопросительно и ласково смотрит на меня и протягивает раскрытую ладошку.
-До вечера!
Взяв ее пальцы, ощутив нежное тепло, их отзывчивость, через это касание, почувствовав ее всю – горячая волна, взлетающая от груди к воспаленным губам – я прижимаю их к своей щеке и целую тонкое запястье. И она не прячет глаза.

Все диалоги пишущего и издающего не меняются веками, меняется лишь способ производства, способы распространения и обратной связи. Артюру Рембо и не снились происходящие сегодня встречи поэтов с читателями. Как не снятся современному читателю его изумительные строки.

- Вы страстно влюблены. Уж август за окном.
Она над вашими сонетами хохочет.
Друзья от вас ушли. Вам грустно. А потом
Она своим письмом вас осчастливить хочет.

В тот вечер... вы в кафе идете, яркий свет.
Там ожидает вас, и кружки, и бокалы...
Серьезность не к лицу, когда семнадцать лет.
И липы созерцать пора для вас настала.

[375x500]Изменился не только язык, исчезла сама музыка стиха - волнующая музыка слов - обнажающая глубинные чувства автора, перекликающиеся с затаенной мечтой читающих. Помню, как мучительно искал я слова в современном языке для выражения своей мысли, заранее обрекая себя на провал, слова были лишь нотами и - чтобы они зазвучали - было необходимо выстроить их в правильный звукоряд. Но между началом поиска и внезапной догадкой – в темную осеннюю ночь, с бешеным ветром за окном и дробью дождевых капель – прошли годы. Это были счастливые годы, когда я писал спонтанно, комкая и разрывая листы на следующий день, это было самое счастливое время, когда я не жалел ни себя, ни погибших строк, ни затраченного времени, ничего… Теперь я остро чувствую время и четко вижу неуловимо тонкую грань между ночью и днем. Это мое время, время моей работы у стола. И мне ничего не мешает.

Ветер мешает мне, ветер,
ветер мне машет осенними крыльями,
ветер мешает листву с акварелями,
небо упавшее с лужами синими.

Ветер крадет тебя, ветер,
ветер уносит твой голос смелеющий,
ветер тебя обнимает на улице,
кружит твой шарфик волною белеющей.

Ветер несет меня, ветер,
ветер таинственный, непредсказуемый,
к женщине хрупкой, трепещущей веточке,
вечер свидания, ветром даруемый.
[500x278]Из издательства я вышел через час, в оглушающий полдневный жар. Над асфальтом дрожало голубое марево, с мягким шуршанием проносились автомобили, обдавая густой теплой волной, плавилось синее небо, неподвижно замерли листья на огромных черных липах опустевшей улицы сбегающей вниз к реке с манящим цветом тусклого серебра. И я набрал номер ее телефона.
-Да!
Тембр ее голоса отозвался эхом в воспаленном сердце.
- Я сейчас в гостиницу, приведу себя в порядок, встретимся через два часа на Гагарина, возле вашего офиса.
Пока я это говорил, пытаясь уловить ее дыхание, с отчетливой ясностью вдруг понял необходимость ее присутствия в моей жизни.
- Хорошо, я услышала тебя! И обязательно буду. Только закончу все дела и мы увидимся. Не против, что я на «ты»?
-Напротив, мне очень приятно. Я буду ждать в сквере, на первой скамейке.
-До встречи! Спасибо тебе! Я почему-то знала, что ты позвонишь.
-У нас прекрасное начало! Я действительно думал о тебе.
-Вот как? Я рада, это - правда.
В моих глазах высветлилась ее улыбка, милые уголки губ, и я - не сдержавшись от нахлынувших видений, изменившимся от волнения голосом.
-Ты знаешь? Мне кажется, что я влюблен! Впрочем, слово «кажется» совершенно лишнее, да, да,
я – влюблен! Ты извини, но я должен был это сказать.
Я представил ее глаза, остановившийся от неожиданности взгляд, и уже начал проклинать себя за торопливость – как мы все заблуждаемся, думая что для признания необходимо выбирать подходящий день и час - в разговоре возникла пауза, короткая пауза, только для того, чтобы она глубоко вздохнула.
-И это взаимно! До встречи!
И отключилась.
[500x335]Мимо меня пролетали автомобили, в горячем воздухе зыбко качался городской мираж; переливалась, дрожала, плавилась знойная акварель, ускользая вниз по улице к водной прохладе, и в этой невыносимой яркости дня обмирало мое сердце.

В сквере стоял пряный аромат шиповника и прогревшихся березовых аллей. В воздухе, в косых лучах солнца кружились - ленивые от жары - невесомые пылинки. Я, не успев дойти до скамьи – место назначенного свидания – сразу увидел ее. Маленькая хрупкая фигурка стремительным летящим шагом пересекала площадь. Это ее движение, легкость - в ослепительном зное и палящих лучах – стали неожиданным дуновением свежести, прикоснувшемся к моим горячим щекам. Прелестное летящее платье, полуоткрытая грудь, обнаженные руки. И с каждым ее шагом - приближаясь и приближаясь ко мне - глаза, губы, чудесно окрашиваются радостью, теплотой, наплывая на меня шелестом необъяснимого обожания.
-Я очень спешила! Ты давно ждешь?
-Нет, нет, не тревожься, я издали увидел тебя.
-Ты не знаешь, почему я пришла?
-Знаю!
-Тогда пойдем!
-И куда мы с тобой?
-К реке, я хочу показать тебе Волгу.
Все это время я держу ее пальцы, она не отнимая руки, улыбаясь, смотрит мне прямо в глаза.
И я замираю в уголках ее губ. Боже! От нее исходит аромат иланг и лайма, я вижу бархат ее кожи, волнующую родинку на щеке и вздрагивающие ресницы полуприкрытых глаз…
[500x334]Прощай сквер, прощай одинокая скамейка не дождавшаяся нас, прощай неподвижный воздух!
Мы идем с нею вниз по улице, держась за руки, цокот ее каблучков бьется о стены домов, она все время пытается идти со мною в ногу, сбивается, заливается заразительным смехом, щеки ее покрыты горячим румянцем, только под нежною складкой нижнего века легкая тень – след усталости от напряженного дня – и только сейчас я замечаю выразительную привлекательность своей молодой спутницы. Платье не предусматривает ношение обязательного атрибута, и под тканью я вижу, как вздрагивают небольшие груди с четко выпирающими изюминками при каждом ее шаге, через пальцы и ладонь я ощущаю ее волнение и счастливое состояние свободы.
Тонкая талия и угадываемое под ниспадающей волною платья долгое волнующее бедро разбивают на хрустальные осколки мое душевное одиночество, нажитое при посещении издательства и я, заражаясь от нее безудержным полетом, с легкостью вдруг разворачиваю ее к себе и осторожно – боясь нарушить ее улыбку – целую влажные прохладные губы. Мы спешим дальше, мы очень спешим в прохладу и я на ходу читаю.

Из снов, из далей, из туманов,
ты шла ко мне рекой времен,
твое лицо и имя – странно –
узнал из тысячи имен.
«Песнь песней» - сквозь тысячелетья
ложится вновь к твоим ногам,
и вновь тебя хочу согреть я
взлетая сердцем к небесам.
В твоих ладонях дремлет нежность,
глаза распахнуты мечтой
где - ожидания безбрежность
с твоей бессмертной правотой.

-Это твое? Это правда, твое?
[500x334]Она заглядывает мне в глаза и я вдруг понимаю - что она очень устала. От обыденности, от личных переживаний, затаившихся в сердце, от недостатка нежности, от назойливого всеобщего - с одновременной пустотой – внимания. В распахнутых глазах, в плещущей синеве плавится такая боль, что – кажется еще шаг - и я догадаюсь как ее исцелить, но мы очень спешим.
Две невесомые тени бегут впереди нас, то сливаясь в одну, то на расстоянии сцепленных рук, и та, что менее ростом, хрупкая и прозрачная вдруг распускает волосы и они, рассыпаясь по плечам, превращают ее в ослепительную звездочку не помещающуюся на моей ладони. И тогда я подхватываю ее на руки - обнаженными руками она обнимает меня за шею - и несу сквозь раскаленный день на берег Волги. Простор водной глади приводит ее в светящийся восторг, в ней просыпается детская торопливость и непосредственность, разувшись возле меня – держась за мою руку и загадочно глядя снизу - она мчится к воде, срывая на бегу платье, трусики, и я зажмуриваюсь от обнаженной прелести, всеми нервами испытав чувство зависти к набегающей на нее пологой волне. Что это такое, золотое счастье? Просто плыть по русской реке, рядом с красивой и жизнерадостной молодой женщиной, слышать плеск воды, ее дыхание, видеть разлетающиеся брызги из-под ее рук, мокрое счастливое лицо, обрамленное мокрыми прядями волос, плечи - покрытые легким загаром – в янтарных каплях воды, смутно видимое - сквозь толщу воды - светлое пятно не загоревшей кожи. В перетекающем, радужном - между небом и водой - пространстве я отыскиваю прохладные плечи и покрываю их поцелуями назло ревнивому прозрачному небу. Держась за руки, мы выбегаем на берег, она падает навзничь, делает переворот и остается лежать на животе, приникнув к горячему песку. Я присаживаюсь рядом и осторожно отряхиваю влажные песчинки, прилипшие к спине и бедрам, в горячих солнечных лучах искрится нежный пушок, видимый на светло-коричневом загаре, миниатюрные ступни ног чисты вздрагивающей от озноба белизной, руки разбросаны в стороны и я касаюсь губами ее пропахшей
солнцем впадинки между лопаток.http://www.litprichal.ru/work/128218/далее
[398x600]