— У него настоящие яйца?
 Хагену пришлось поразмыслить над тем, что имеет в виду дон. Он знал, что понятия дона несколько отличаются от понятий других людей, и словам он часто придает совсем иной, скрытый смысл. Сильный ли у Вольтца характер? Разумеется, но дон имеет в виду не это. Готов ли он пойти на колоссальные убытки, задержку съемок, на бурю, которую поднимет сообщение о том, что главный актер студии употребляет героин. И опять не это имел в виду дон. Наконец, Хагену удалось перевести вопрос. Способен ли Вольтц поставить на карту все, может ли он рискнуть всем своим состоянием ради принципа, ради осуществления своих планов мести?
 Хаген улыбнулся. Очень редко он шутил с доном, и это был один из таких случаев.
 — Ты спрашиваешь, сицилиец ли он? — Дон радостно закивал головой. — Нет, — сказал Хаген.


общество часто наносит обиды, которые надо уметь стерпеть, потому что в этом мире беднейший из беднейших способен однажды открыть глаза и отомстить сильнейшему из сильнейших.


Мы с тобой знакомы много лет. До сегодняшнего дня ты ни разу не приходил ко мне за советом или помощью. Я не могу припомнить, когда в последний раз ты пригласил меня к себе на кофе. А ведь моя жена — крестная твоей единственной дочери. Давай будем откровенны. Ты отклонил мою дружбу. Боялся быть моим должником.


Если бы по какой-то непонятной причине столь честный и порядочный человек, как ты, нажил бы себе врагов, они стали бы моими врагами.  И тогда, поверь мне, они боялись бы тебя.

Ты позволяешь женщинам диктовать себе условия, а им это не полагается.

Главное — это дружба. Дружба значит больше таланта.

Я тебя знаю. Не попрошу тебя делать ничего против твоего желания. Иди своей дорогой, ведь ты мужчина.

Адвокат с его папкой может своровать в сто раз больше, чем человек с пистолетом

Меня не интересует, каким способом человек зарабатывает на жизнь.

Никогда, Сантино, не позволяй никому, кроме членов твоей семьи, знать, о чем ты думаешь.

Если бы я хотел убить тебя, тебя уже не было бы в живых.

Мне приходилось драться с куда более крепкими парнями, чем твой Солоццо, и в куда более скверных условиях. Он всего-навсего хитрая сука и прикрывает его жирный полицейский. Надо только решиться убить их, и тогда нет никаких проблем. Самое трудное — решиться.

— Том, не позволяй ни кому насмехаться над собой. Каждый кусок дерьма, который человек вынужден съедать — личное дело. Они называют это бизнесом. О'кэй. Но это так же личное дело, как и ад. И знаешь, у кого я этому научился? У дона. У моего отца. Если градом било его друга, старик считал это личным оскорблением. И именно это сделало его великим. Великим доном. Он, подобно богу, все считает своим делом. Ему знакомо каждое перышко, выпавшее из хвоста птицы, и он знает, куда оно упало.

Есть вещи, которые надо делать и которые ты делаешь, но о которых ты никогда не говоришь. Ты не пытаешься их оправдать. Ты просто делаешь. Потом забываешь о них.

Я прошу тебя об одолжении, и это все, — сказал он. — Человек не может знать когда ему понадобится друг, разве не верно?

Адвокат может при помощи своей папки украсть больше денег, чем тысяча бандитов с пистолетами и в масках.

нет большего бедствия, чем враг, преувеличивающий твои недостатки или друг, недооценивающий тебя.

Не беспокойся, я не сделаю твоего ребенка сиротой до того, как он родится.

У них всего два положительных качества: честность и жестокость.


Нет ничего более успокаивающего, заставляющего вести себя с умом, чем атмосфера денег.

Затем появился дон из Бостона. Это был единственный из донов, которого коллеги не уважали. Все знали, что он ведет себя непорядочно по отношению к своим людям, безжалостно их обманывает. Это ему еще можно было простить — у каждого свои слабости. Но нельзя было простить ему неспособность поддерживать порядок в своих владениях.

«людьми с брюхом», что означает: смелыми и влиятельными (в Сицилии оба эти понятия и в самом деле неотделимы).

Никто не разговаривал. Часть присутствующих курила сигары, остальные занялись спиртными напитками. Все здесь были хорошими и терпеливыми слушателями. Была у них еще одна общая черта: это были те редкие люди, что отказались принять власть организованного общества, отказались подчиняться. Никакая сила, никакие угрозы не могли их согнуть. С помощью убийств стояли они на страже своей свободной воли. Только смерть могла их заставить сдаться.


Их жизни и богатства неразрывно связаны с оказываемыми друг другу услугами, и отказ в услуге можно рассматривать, как агрессивный акт. Ведь просить очень нелегко и нельзя отказывать с такой легкостью.


Я не хочу, чтобы этим занимались возле школ, я не хочу, чтобы наркотики продавались детям. Это позор. Что касается моего города, я постараюсь вести торговлю исключительно в среде черных и цветных. Это наилучшие клиенты, с ними меньше хлопот и они, в конце концов, всего лишь скоты. Они не уважают ни своих женщин, ни семьи, ни самих себя. Пусть продаются наркотикам.

Негры в счет не идут, они не обладают никакой силой. Тот факт, что они позволили обществу размолоть себя, доказывает, что они ничего не стоят.


— Не будь у нас разума, мы не были бы людьми, — сказал он. — В таком случае мы были бы не лучше диких зверей. Но мы обладаем разумом, мы можем советоваться друг с другом и с самим с собой.


Но я хочу кое-что добавить. Возможно, это покажется вам смешным недостатком, но я человек суеверный. Если с моим младшим сыном произойдет несчастный случай — если его случайно застрелит полицейский, или он повесится в камере, или появятся новые свидетели, утверждающие, что он убийца — мой суеверный ум заставит меня подумать, что это результат недоброжелательности некоторых из здесь присутствующих. Скажу больше. Если моего сына убьет молнией, я обвиню в этом некоторых из вас. Если его самолет упадет в море, корабль окажется на дне океана, если он схватит смертельную лихорадку или его автомобиль столкнется с поездом, мой суеверный мозг обвинит в этом некоторых из вас. Господа, это недоброжелательство, или, если вам будет угодно — невезение, я простить не смогу никогда. Но кроме этого ничто не заставит меня нарушить наш мирный договор.


Возможно, свежеиспеченная дружба обоих донов была не самой искренней, и они не станут посылать друг другу подарки на Рождество, но и не убьют друг друга, а в нашем мире этого достаточно.

Быть неосторожным могут позволить себе женщины и дети, но не мужчины.


Семейство Бочичио не обратилось за помощью ни к одному другому семейству города или дону Корлеоне, так как Феликс отказался от помощи семейства и его следовало проучить. Он должен был понять, что семейство преданней общества, которое невозможно разжалобить.

ты знаешь моего отца. Он глохнет, когда ему говорят «нет». И слух к нему не возвращается, пока ему не говорят «да». Так вот, от меня он много раз слышал «нет».


Снова почувствовал Майкл, что задыхается, и впервые понял смысл классической ревности итальянцев. В этот момент он готов был убить каждого, кто осмелится дотронуться до этой девушки, кто попытается добиваться ее, отобрать ее у него. Он хотел быть ее мужем, как скряга хочет быть обладателем золотых монет. Он желал ее с такой жадностью, с какой арендатор желает стать владельцем обрабатываемых им земель. Ничто не помешает ему стать мужем этой девушки, превратить ее в свою собственность, запереть ее под замок и держать только для себя. Он не допустит, чтобы ее видели другие.


Жизнь становилась нестерпимой, но она верила, что Майкл найдет путь написать ей или прислать весточку. Он этого не сделал, не доверился ей, и она чувствовала себя униженной.

Матери подобны полицейским,  — всегда верят в худшее.


Ты единственный в мире человек, чья судьба меня волнует. Я не звонил тебе, так как мне и в голову не приходило, что я продолжаю тебя интересовать. Я мог, разумеется, преследовать тебя, взять тебя силой, но не хотел делать этого.


— Как можешь ты предлагать мне выйти за тебя замуж, как можешь ты намекать, что любишь меня — ты никогда не произносил этих слов, не говорил, что любишь меня — если ты мне не доверяешь и не рассказываешь о том, что является самым важным в твоей жизни? Как могу я быть твоей женой, если ты мне не доверяешь? Твой отец доверяет твоей матери. Это я знаю.
 — Конечно, — сказал Майкл. — Но это не значит, что он все ей рассказывает. И знаешь, у него достаточно причин доверять ей. Не потому, что они поженились и она его жена. Она родила ему четверых детей. Когда в него стреляли, она ухаживала за ним и охраняла его. Она верила в него. Но протяжении сорока лет он находился в центре ее забот. Если ты будешь такой же, я, возможно, расскажу тебе пару вещей, которые тебе не захочется услышать.


Я верю в тебя и в семью, которая у нас, возможно, будет. Я не верю в защиту со стороны общества и не намерен вверять свою судьбу людям, единственным достоинством которых является победа на выборах.


Каким-то странным образом он вызывал в людях тот же страх и то же уважение, хотя поведение его было совершенно естественным. Он стремился к тому, чтобы все чувствовали себя в его присутствии удобно.


— А если я получу эту ставку в больнице, у меня не будет никаких дополнительных обязательств?
 — Никаких обязательств, — холодно ответил Майкл. — Я твой должник и хочу полностью с тобой рассчитаться.
 — Не сердись, Майк, — попросила Люси.
 Майкл улыбнулся.
 — Я не сержусь, — сказал он и повернулся к Джулу. — Ты сказал большую глупость. Семейство Корлеоне потянуло ради тебя за несколько нитей. Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, что попрошу тебя делать вещи, которых ты не любишь? А если бы и попросил, что тогда? Кто кроме нас, черт побери, пошевелил пальцем, чтобы помочь тебе, когда ты попал в беду? Услышав, что ты снова хочешь стать настоящим хирургом, я потратил массу времени, чтобы выяснить, возможно ли это, могу ли я чем-нибудь помочь. Я могу. Я ни о чем тебя не прошу. Но по крайней мере считай наши с тобой отношения дружескими. И я полагаю, что ты сделаешь для меня все, что сделал бы для любого хорошего друга. Это и есть обязательство, которое от тебя требуется. Но ты можешь отказаться.


Позволить такому человеку, как Му Грин, унизить себя физически — значит нанести удар по репутации семейства Корлеоне.

Не оскорбляй людей, которые пытаются помочь тебе.

Но я пришел сюда не за тем, чтобы упрекать тебя. Я протягиваю тебе руку помощи. Если ты предпочитаешь плюнуть мне в руку, дело твое.

Дон помогал тем, кто попадался в им же самим расставленные сети. Это было естественным совмещением добра и зла.

— Так отчего же вы ходите каждое утро?
 — Я хожу для своего мужа, — ответила мама Корлеоне. Она показала пальцем на пол. — Чтобы он не спускался туда, вниз. — Она остановилась и вздохнула. — Я молюсь, чтобы его душа взлетела туда, — сказала она и подняла руку к небу.

— Он очень изменился после того, как в него стреляли. Все дела он оставил Майклу и теперь возится со своим перцем и томатами. Будто он все еще крестьянин. Мужчины все одинаковы.

Она поняла также, что Майкл не из тех людей, которые поддаются давлению. Кей была единственным в мире человеком, способным его переубедить, но злоупотреблять этой силой означало полностью разрушить ее.

Она любила его за его удивительную порядочность. Он был справедлив ко всем окружающим его людям, причем во всем, даже в самых незначительных делах. Теперь многие приходили к нему посоветоваться и попросить об одолжении; люди относились к нему со страхом и уважением.


— Ты похож на гангстера из фильмов. Ради Христа и твоей несчастной жены дай исправить лицо. Ты ведь пускаешь сопли, как пьяный ирландец.
 Дон, который сидел во главе стола и наблюдал за происходящим, обратился к Кей:
 — Это тебе сильно мешает? — спросил он.
 Кей отрицательно покачала головой. Тогда дон сказал жене:
 — Он уже не в твоих руках, и это не твое дело.
 Старуха сразу умолкла. Не то, чтобы она боялась мужа; будет просто непочтением спорить с ним в присутствии посторонних.


— Ты почти дошел до уровня отца, — сказал он. — Но одной вещи тебе следует еще поучиться.
 — Какой именно? — вежливо спросил Майкл.
 — Как говорить «нет»


Людям, которых ты любишь, ты не должен говорить «нет» слишком часто, в этом весь секрет. Когда же ты им говоришь «нет», это должно слышаться, как «да». Либо ты их самих приводишь к тому, что они говорят «нет». Это требует времени и упорства.

Месть — это блюдо, которое надо есть остывшим


— Это Карло разыскал ее, — сказала она Кей. — Он рыскал по всем магазинам Нью-Йорка.
 Кей благодарно улыбнулась и сразу поняла, что должна передать слова Конни Майклу. Она становилась сицилийкой.


«Если сумею умереть со словами «жизнь так прекрасна», ничто другое не имеет значения», — подумал он. — Если сумею так верить в себя, ничто другое не имеет значения. «Он пойдет по стопам отца. Но дети его вырастут в ином мире. Они станут врачами, художниками, учеными, губернаторами, президентами. Он позаботится о том, чтобы они присоединились к роду человеческому, но сам он, будучи многосильным и осторожным отцом, будет их постоянно охранять.


— В этом мире немало людей, которые просят, чтобы их убили, — сказал он. — Их много в игорных домах, они выскакивают из своих автомобилей, когда кто-то легонько задевает их за крыло, они оскорбляют и раздражают людей, о силе которых не имеют понятия. Я видел человека, который, не имея за спиной никого, дразнил целую группу опасных людей. Они кричат: «Убейте меня, убейте», и всегда находится человек, готовый это сделать. Мы каждый день встречаемся с такими случаями в газетах. Подобные люди приносят много вреда окружающим… Лука Брази был именно таким человеком. Но он составлял исключение, так как долгое время его никто не мог убить. Лука Брази был мощным оружием, которое необходимо было использовать. Он не боялся смерти, и мудрость заключалась в том, чтобы превратиться в единственного в мире человека, от руки которого он не хотел бы умереть. Это единственный знакомый ему страх — не перед смертью, а перед тем, что ты его убьешь. Тогда он твой.


попасть в вихрь сицилийской вендетты было самоубийственно. Ибо сицилиец считает, что месть — единственная истинная форма правосудия, и что она всегда должна быть безжалостна. На этом католическом острове, где статуэтки плачущего Христа в каждом доме, христианское всепрощение — презренное прибежище труса.


Ну почему мой сын всегда суется в дела чужих, даже когда те вовсе не родственники? У него всегда были всякие великие идеи, он всегда говорил о справедливости. А настоящий сицилиец говорит о хлебе насущном.