Это цитата сообщения дедушка-разбойник Оригинальное сообщение

Овраг, где плачут рыси.




Варвара шла этой дорогой уже лет шесть — столько, сколько сама помнила себя в этих местах. На велосипеде доезжала до Завражья, а дальше — пешком, по узкой лесной тропинке, уходившей сквозь чащу к Починкам и Горбову. За все эти годы ничего страшнее гадюки, свернувшейся на тёплом пне, она не встречала. А тут — рысёнок. Первые две недели она думала, что это кошка. Ну, мало ли, бродячая какая-нибудь, забрела в лес и орут по ночам, как полоумная. И Варвара даже не подходила к тому месту.

Она была женщина практичная. Стройная, длинная, с пепельным хвостом волос, убранных в тугой пучок. На правой руке — материнское кольцо с бирюзой, которое никогда не снимала, даже ночью. А кардиган на ней был такой потёртый, что другие люди давно бы его выбросили.

— Ну а чего его выбрасывать-то? — отвечала она, когда кто-то намекал. — Он ещё хороший.

И запихивала в карманы то авторучку, то квитанции, то леденцы для бабы Гали из Починок — та любила мятные, да и к чаю всегда просила.

А вот на третью неделю Варвара всё-таки свернула с тропы. Подошла к волчьему оврагу — так местные называли это место, где вода каждую весну поднималась до самого края, а потом уходила, оставляя после себя мокрую глину и запах гнили. И тут она увидела.

Это была не кошка.

Это был рысёнок — маленький, месяца три, ну, может, чуть больше. Он сидел на самом краю, на мокрой глине, и скрёб лапками берег. А вода в овраге стояла высоко. Паводок ушёл, а натекло столько, что до самого лета не высохнет.

Зверёк посмотрел на Варвару, но не двинулся с места. Только открыл рот и выдал тонкий, протяжный, скрипучий звук — такой, что у неё мурашки побежали по коже, хотя она и не из робких.

Она сразу попятилась, выбежала на тропу и поехала обратно — вдвое быстрее обычного. Вскоре уже стояла у калитки егерского дома.

— Максим, — говорила она, переводя дыхание, — ведь я же тебе говорю, он там сидит как привязанный. Третью неделю сидит. Помяни моё слово, неспроста это.

— Так кто сидит-то? — спросил Максим, выходя на крыльцо.

Он был длинный, сухой, с ранней сединой на висках и стрижкой, которую сам себе устраивал перед зеркалом — неровно и косо, но это его не заботило. Жилетку тёплую носил поверх свитера круглый год.

— Да, рысёнок, — говорю же, — у волчьего оврага. Я сначала думала, что это кошка воет, а вот сегодня подошла — и на тебе, пожалуйста.

Максим слушал молча. Он всегда почти молчал. В карманах у него вечно что-то лежало — то моток верёвки, то складной нож, то пакет с сухарями для лосей, которые частенько выходили к его дому по утрам.

— А чего он не уходит-то? — поинтересовалась Варвара, когда молчание затянулось.

Максим молча пожал плечами, потом кивнул, вошёл в дом, взял куртку, сапоги и также молча двинулся к оврагу.

---

Рысёнка он увидел сразу. Тот сидел на том же самом месте, где и описывала Варвара. Шерсть у него была клочковатая, рёбра торчали, а глаза смотрели мутно и голодно. Рядом на берегу валялись ободранные лягушачьи шкурки — штук пять или шесть. И Максим сразу понял: этим малыш и кормился. Но этого мало было для трёхмесячного рысёнка.

А зверёк не убежал, увидев человека. Даже головы не повернул. Смотрел в одну точку — туда, где тёмная вода стояла у самого подмытого берега.

Максим подобрал ветку и сунул в воду. Она сразу ушла по локоть, а потом ещё глубже. Да, метра два, а может, и больше. И муть, и глина — ничего не разглядишь.

А рысёнок всё скрёб когтями берег — ровно в том месте, куда и смотрел. И скрёб как-то размеренно, будто заведённый.

Максим присел на корточки, посмотрел на него, потом встал, стянул жилетку и начал расстёгивать куртку.

---

Вода оказалась такой холодной, что дыхание перехватило. Стоял конец мая, а в овраге — будто март. Вода талая, тёмная, пахнущая глиной и гнилой листвой.

Волчий овраг всегда был глубоким. Старожилы из Починок рассказывали, что здесь когда-то текла речка. Потом она ушла, и осталась только одна промоина. И каждую весну паводок заливал её по самый верхний край, и вода держалась до середины июня.

В обычный год было по колени — не страшно. Но вот эта весна выдалась снежной. И воды натекло по самую грудь взрослому мужику.

Он осторожно зашёл по пояс, оттолкнулся от дна и нырнул. Руками шарил по дну — попадались ил, ветки, скользкие камни. Вынырнул, хватанул воздуха, а зубы уже стучали.

А рысёнок сидел по-прежнему на берегу и смотрел на него. Не на лицо — на то самое место в воде, куда Максим нырял.

Парень нырнул второй раз — уже глубже и левее. И тут пальцы наткнулись на что-то. Не на ветку, не на камень — на что-то мягкое, тяжёлое и неподвижное. Чуть дёрнул — не поддалось. Что-то держало.

Он вынырнул, откашлялся, сплюнул грязную воду и замер, упираясь в берег обеими руками. Пальцы дрожали, но не от холода.

---

Максим был мужик неробкий. Почти двадцать лет в лесу, один, без напарника. Бывало, медведицу с медвежатами обходил, бывало, лосей из болота вытаскивал. А как-то зимой целые двое суток на лыжах ходил, когда волки задрали телят у фермера за Горбовым.

Но тут было что-то другое. И он уже понимал, что найдёт. И от этого понимания у него скулы свело.

Третий нырок оказался намного тяжелее первых двух. Руки нашли шерсть — густую, плотную, набухшую от воды. Провёл ладонью дальше — нащупал лапу большую, а за лапой проволоку, жёсткую, скрученную в петлю и врезавшуюся в плоть. Чуть потянул — проволока держала крепко и уходила куда-то вниз, к стволу затопленного дерева.

Он вынырнул и сел на берег, упёршись локтями в колени. Тёмная вода стекала с волос за шиворот, но он этого не замечал.

Рысёнок пододвинулся ближе на полметра и снова замер, глядя на воду.

---

Максим вспомнил, как год назад у деревни Горбова он нашёл пустую петлю с клочком заячьей шерсти. Снял, смотал проволоку, сунул в карман жилетки. Хотел отнести участковому, но не отнёс. Бросил в ведро у крыльца, а через неделю ведро вынес. Про проволоку забыл.

За ножиком пришлось лезть в жилетку. Достал, раскрыл, зажал в зубах и снова полез в воду. Под водой нащупал проволоку, повёл вдоль неё до ствола. Петля была привязана крепко — два витка вокруг, концы загнутые. Так ставит тот, кто знает своё дело. И ставит уже не первый год, и ставит по всему лесу — на тропах, у водопоев, у нор.

А это Сойкин — Сойкин, Генка, Заречный, крайний дом перед мостом. Ставит петли ещё с девяностых, и все об этом знают. И Зоя в стекляшке, и у Ческовой в Колязине, да и бабки в Починках. До чего греха таить — и Максим знает. Двадцать лет знает и двадцать лет молчит.

Проволока поддалась не сразу. Нож скользил по мокрому металлу, а он резал и резал, пока хватало воздуха. Потом выныривал, вдыхал и снова нырял. И вот на пятый раз последний виток наконец лопнул, и зверь отделился от ствола.

---

Рысь оказалась большая — килограммов на двадцать, а может, и больше. Мокрая шерсть облепила тело, и видно было, какая она худая. Кости таза торчали, как у коровы после зимовки. Левая передняя лапа была перекручена проволокой глубоко — до самого мяса. И по ране было видно, что рысь долго билась, прежде чем вода поднялась. От неё пахло тлом и чем-то тяжёлым, чуть сладковатым.

Но было что важно: рыси — звери осторожные, в петлю попадают крайне редко, куда реже, чем зайцы и лисы. А вот Сойкин, видимо, ставил грамотно — низко, у самой земли, на тропе к водопою. Рысь пошла к воде, наступила — и её затянуло. А потом пришёл паводок.

Ноги у Максима уже не держали. От холода сводило мышцы, кожа побелела, губы одеревенели. Но он всё стоял и стоял и смотрел.

Тут рысёнок поднялся и медленно, на негнущихся лапках, подошёл к телу матери. Ткнулся мордочкой в мокрую шерсть на боку, потом прилёг рядом, прижался и затих.

И тут колени подломились, и Максим опустился прямо в грязь, в мокрую глину, в ледяную воду, которая стояла в сапогах. Но он ничего не чувствовал. Только смотрел на рысёнка, который лежал, вжавшись в бок матери, и молчал.

Три недели. Целых три недели этот малыш просидел здесь. Ловил лягушек и скрёб берег. Выл и ждал. И чуял через два метра воды — чуял и знал, что она там, и не мог уйти.

---

Максим протянул осторожно руку. Рысёнок не шевельнулся. Погладил его по голове — шерсть была жёсткая, свалявшаяся, под пальцами прощупывались кости черепа.

Потом поднялся, подобрал куртку, брошенную на берегу перед первым нырком, и осторожно завернул в неё рысь. Аккуратно подвернул полы, застегнул молнию и положил свёрток у корней старой ольхи. Потом вернётся и закопает.

А рысёнка взял на руки. Тот сразу вцепился коготками в свитер — даже больно, до кожи — и уткнулся мордочкой в шею. Был совсем лёгкий, почти невесомый. От него пахло рыбой, тиной и ещё чем-то звериным.

---

У калитки их поджидала Варвара.

— Ну что, нашёл? — тихо ахнула она, глядя на рысёнка.

Максим только молча кивнул.

— Что, мать? — спросила она.

Ещё один молча кивок.

Но Варвара не стала его больше расспрашивать. Молча зашла в дом, вышла с банкой молока и чистым полотенцем, поставила всё на крыльцо.

— Вот, козёл, — обронила она коротко. — Разведи водой один к одному. У меня шприц есть без иглы. От Мурки Степановны остался, когда-то болела.

— Это петля Сойкина, — проворчал Максим. И произнёс это слово так, будто у него горло сдавило.

Варвара посмотрела на него, потом отвернулась.

— А ведь я тебе говорила, — произнесла она негромко. — Давно ведь говорила. Ну ладно, иди, клади зверя, потом разберётесь.

---

Максим зашёл в дом, положил рысёнка на старый ватник в углу кухни. Тот вернулся, засунул мордочку под лапки, вздохнул и закрыл глаза.

А между прочим, Варвара звала всех по имени-отчеству — даже кошку. Её Мурка Степановна прожила у неё целых семнадцать лет и ушла прошлой зимой. А Варвара потом целую неделю ходила с красными глазами, но никому ничего не жаловалась. Практичная была женщина.

---

Первую неделю рысёнок не вставал. Лежал на ватнике, принимал молоко из шприца по два-три кубика — больше не мог. Максим кормил его каждые три часа, даже ночью. Ставил будильник на старом телефоне.

Через четыре дня рысёнок наконец стал поднимать голову. А через неделю уже сам ел. Максим резал ему мелко курятину, и рысёнок хватал куски, рычал и утаскивал в угол — хотя у него никто не отбирал.

Варвара заходила почти каждый день, приносила молоко и мелко нарезанные куриные сердца.

— Ну что, ест? — спрашивала она с порога.

— Ест.

— Ну и слава богу.

Она садилась тут же на табурет у двери и смотрела, как трапезничает рысёнок. А Максим знал, чего она ждёт. Не торопит, но ждёт.

И на десятый день он наконец решился.

— Всё. Завтра в Колязин поеду.

Варвара только кивнула и ничего не добавила.

---

Отделение на улице Карла Маркса работало до пяти, а Максим приехал к трём. Сел за стол дежурного и написал заявление — про петли, про рысь, про Сойкина.

Участковый, молодой парень, переведённый из Твери, молча читал, кивал. Максим видел, что тот даже не удивлён — видимо, тоже знал.

Обратно он поехал через лес. Остановился у волчьего оврага, забрал свёрток куртки и закопал рысь под ольхой, на сухом месте выше уровня воды. Постоял минутку, глядя на свежую землю, потом сел в машину и поехал домой.

---

Вечерний воздух был прохладным, пахло влажной землёй и чем-то ещё — неуловимо диким.

Рысёнок, крошечный комочек меха с огромными, ещё не совсем сформировавшимися ушами, впервые сам, без чьей-либо помощи, выбрался на крыльцо. Осторожно ступил на верхнюю ступеньку, поджал под себя мягкие лапы и замер, словно статуэтка, поглядывая в темнеющий лес. Его большие янтарные глаза отражали последние отблески заходящего солнца, и в них читалась какая-то робкая самостоятельность — совсем новая, только что пробудившаяся.

Максим вышел следом. Шаги его были совсем тихими, почти неслышными. Он присел рядом с рысёнком на ту же самую ступеньку и долго чёркал спичкой, пытаясь прикурить. А руки его ещё подрагивали, хотя прошла уже целая неделя с того дня, как он нашёл этого малыша.

Тишина окутывала их, нарушаемая лишь мерным, неторопливым кукованием кукушки где-то далеко за кромкой леса. И казалось, она считала что-то своё — что-то вечное и неизменное.

Рысёнок медленно повернул голову на звук. Уши его подрагивали, улавливая каждый шорох. Затем он снова уставился перед собой — туда, где начинался лес, туда, где тени сгущались, скрывая тайны.

Максим молчал, глядя на закат. Он думал о том, что будет потом. О том, что мог бы сделать совершенно иначе, и винил себя за то, что не посетил участкового раньше, не заявил о находках сразу. А ведь этот малыш — не просто потерявшийся зверёк. Он свидетель. Свидетель того, что произошло в лесу.

А что будет потом? Этот вопрос эхом отдавался в его голове. Накажут ли этого горе-охотника или просто пожурят — ну, может, оштрафуют, да и всё. А ведь лес — это не город. Здесь совсем другие законы. И справедливость часто бывает слепа.

А вот что с этим малышом будет дальше? Это был самый главный и самый мучительный вопрос. Сможет ли он один выжить, или его ждёт совершенно другая судьба? Судьба дикого зверька, попавшего в мир людей.

И рысёнок, словно почувствовав, вдруг тихонько мяукнул — звук был тонким и жалобным. Максим невольно протянул руку, чтобы погладить его по мягкой шёрстке. Малыш не отпрянул — лишь прижался к его ладони, ища тепла и защиты.

И в этот момент Максим понял: он уже не сможет просто так оставить его. Чтобы ни случилось, он будет бороться за этого маленького беззащитного зверька. Потому что в его янтарных глазах, смотрящих на темнеющий лес, отражалась не только дикая природа, но и хрупкая надежда на будущее. И это будущее, каким бы неопределённым оно ни было, теперь зависело полностью от Максима.

Источник🕵