Это цитата сообщения дедушка-разбойник Оригинальное сообщение

«Шаман из яранги» (Северный хоррор).




Историю эту, и сразу скажу — для меня лично довольно необычную, — лет пять назад рассказал мне один мой хороший знакомый, который со своим другом охотился однажды на реке Омолон, на Чукотке. Это был не тот бравый рассказ, какие обычно слышишь у костра про медведей и удачные выстрелы. Нет, это была история другого рода — той, что оставляет во рту привкус ледяной меди и заставляет ночью прислушиваться к шорохам за стеной.

Выбрались они туда на недельку. По крайней мере, они так рассчитывали вначале. Ну, а там — как уж пойдёт. По договорённости с местной конторой их доставили вертолётом в верховья реки. Выгрузили посреди леса, в пригодном для высадки месте, со всем снаряжением и резиновой лодкой, на которой товарищи планировали спускаться вниз по Омолону до базового посёлка. По речному руслу это выходило несколько сотен километров — путешествие, о котором мечтает каждый настоящий охотник, но которое требует выдержки, умения читать воду и немного таёжного везения.

Путешествие своё они начали в августе. Для сурового Чукотского края, наверное, самое комфортное время года, когда тундра ещё зеленеет, а комары, хоть и досаждают, уже не так яростны, как в июле. Но, к их досаде, погода сильно подкачала. Непрерывно лил дождь, холодный, настойчивый, как будто небо решило вымыть всё, что нажито за лето. Сильнейший ветер поднимал такую волну, что сплав вместо удовольствия доставлял им одни только неудобства. Лодка, нагруженная снаряжением, то и дело заливалась водой, и приходилось постоянно вычерпывать её широкими жестяными кружками. Поэтому за день они проходили раза в два меньше намеченного пути, чем рассчитывали по карте.

К тому же, Василий, товарищ моего знакомого, по рассеянности утопил в глубокой реке ружьё друга, а ружьё было совсем новое, недавно купленное, с блестящим стволом и ещё не стёртой с приклада наклейкой магазина. Вот из-за этого у них и начались разногласия, которые в таёжной глуши ни к чему хорошему не приводят. Сначала — сдержанные упреки, потом — громкие голоса, потом — оскорбления, долго копившиеся обиды, вспыхнувшие, как сухая трава от искры. Прежде закадычные друзья, они разругались до того, что разделились. Василий, взяв двустволку и свой рюкзак, отправился по берегу пешком. А мой знакомый продолжил путь на лодке, но пообещал, что после возвращения на базу он заберёт его вертолётом из заранее согласованной точки — охотничьего домика в паре сотен километров ниже по течению.

Знакомый сплавился по реке без особых приключений. Вода постепенно успокоилась, вышло солнце, и он даже начал наслаждаться пейзажами — отвесными скалами, покрытыми мхом, стадами оленей на дальних пологих склонах, криками гусей, летящих на юг. Но когда они прилетели на вертушке забирать Василия из охотничьего домика, того на месте не оказалось. Костёр не горел, вещи не лежали, тишина стояла такая, что слышался только шелест травы и далёкий плеск рыбы. Начали уже было волноваться, готовясь организовывать поиски, закладывать маршруты, звонить на базу. Но когда через несколько дней прилетели во второй раз, с облегчением увидели дымок от костра, вьющийся над кронами кедров. Вася был жив.

Но не сказать, что совсем здоров. В его правой ладони загноилась большая сквозная рана, края которой были воспалены и багровы, а из глубины сочилась жёлтая жидкость. На груди красовалась глубокая ссадина, которую друг постоянно расчёсывал, жалуясь на нестерпимый зуд, словно под кожей ползали муравьи. Лицо его было бледным, с запавшими щеками, глаза — красные и безумные, как у человека, который видел то, что не поддаётся описанию. После таких скитаний по лесным буеракам он напрочь забыл все обиды и, едва увидев друга, поведал ему о том, что с ним произошло, — в приступе то ли лихорадки, то ли искреннего, душевного ужаса.

После того, как они разминулись у каменистой перекатины, Василий долго шёл, не сворачивая, вдоль речного берега. По пути подстреливал то утку, то куропатку, попадавшихся на отмели. Вечерами на реке ловил хариуса — ловкий, серебристый, с розовым брюшком. В общем, от голода не страдал. Да и погода постепенно налаживалась, небо прояснилось, и даже выглянуло солнце, щедрое и низкое, как это бывает на севере. Только комарьё слегка портило настроение, облепляя лицо и руки жадными кляксами.

Вскоре путь ему преградило большое болото, которое примыкало вплотную к реке, и чтобы его как-то обойти, Василию пришлось удалиться от берега на несколько километров вглубь тундры. В этой незнакомой гористой местности, среди останцовых скал и карликовой берёзы, он незаметно и сбился с пути, хотя не сразу понял, что заблудился. Он ушёл от реки всё дальше и дальше, пока сообразил, что идёт не туда — вода должна была быть слева, а оказалась где-то позади, за хребтом. Белые ночи уже шли на убыль, день сокращался, и к вечеру стемнело — настоящая, густая, северная темнота, без луны и звёзд, затянутая тучами.

Надо было устраиваться где-нибудь на ночлег, но непрекращающийся дождь гнал путника вперёд, заставляя искать подходящее сухое место. А оно, как назло, никак не попадалось — то каменистая осыпь, то густой кустарник, то ручей, широко разлившийся после дождей. И вдруг впереди, у подножия небольшого горного склона, он заметил какое-то странное куполообразное сооружение. Василий был впервые в этих краях и никогда раньше не видел яранги. Поэтому в сумерках, сквозь пелену дождя и усталости, поначалу принял её за большой валун, причудливую форму камня, выветренного веками. Но подойдя ближе, понял, что это дело рук человеческих. Жилище, по всем приметам, только давно заброшенное. На это указывала разросшаяся трава у входа, высокая, пушистая, уже пожелтевшая. Да и сам вход охотник нашёл не сразу. Впотьмах пришлось пройти пару раз туда-обратно вдоль всего сооружения, пока не отдёрнул одну из облезлых оленьих шкур, промокших и тяжёлых, и не увидел тёмный провал за ней.

Прячась от усиливающегося дождя, который бил по спине холодными иглами, шагнул в темноту и остановился в замешательстве, как слепой котёнок. Внутри жилища было темно, хоть глаз выколи — сплошная, густая, вязкая чернота, пахнущая землёй, сыростью и чем-то ещё, неуловимо древним. Порывшись в рюкзаке, Вася выудил фонарик и нажал на кнопку. И в ту же секунду волосы на его голове встали дыбом, а из горла вырвался сдавленный крик ужаса.

Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, фонарик осветил сморщенное человеческое лицо. Правда, лицом это можно было назвать с большой натяжкой. Сухая коричневая кожа плотно обтягивала скулы черепа, как пергамент на старой иконе. Глубоко утонувшие в глазницах веки сомкнуты, но казалось, что под ними что-то движется. Полуоткрытый рот обнажал редкие кривые зубы, жёлтые и острые, а из-под странной меховой шапки, сшитой из лисьих хвостов, космами спадали на плечи длинные седые волосы, спутанные и жёсткие, как льняные тросы.

Тут путник понял, что хозяйка или хозяин — сразу было не разобрать — лесного обиталища давно отошла в мир иной. И уже мумифицировалась, сохла веками в сухом воздухе тундры. В позе йога, скрестив ноги, мумия восседала прямо напротив входа, лицом к вошедшему гостю, словно ждала его. Когда он немного отошёл от первого шока, сердце которого колотилось так, что, казалось, слышно в тишине, он подсвечивая фонариком, осмотрел засохший скелет со всех сторон. По всей видимости, она при жизни была всё ж таки женщиной, а не мужчиной — по изяществу кистей рук, по форме скул, по длинным волосам. На одежде из кожи и плотной грубой ткани висели многочисленные фигурки из кости и дерева, стилизованные под животных — оленей, китов, птиц, — и ещё что-то непонятное, смутно человеческое, с огромными глазами и раскинутыми руками. Костлявые пальцы обеих рук плотно сжимали потемневший от времени бубен, покоящийся на скрещенных ногах. На поясе сбоку подвешен самодельный нож, вырезанный то ли из острого отростка оленьего рога, то ли из кости — лезвие было белым, гладким, как полированное слоновой костью.

Нет, ночевать вместе с этим чудищем под одной крышей Вася не собирался. Преодолевая невольный страх и отвращение, которое подступало к горлу горькой желчью, ногой попытался вытолкнуть высохшее человеческое тело наружу. Но к его удивлению, сидящая фигурка даже не шелохнулась. Он уже с размаху пнул её в спину, чувствуя, как подошва утопает в сухую, плотную ткань. Но та словно приросла к земле, вросла в грунт корнями. А сама спина показалась ему твёрдой, как камень, без малейшей теплоты или податливости.

Тогда Василий ухватился обеими руками спереди за длинный подол и рванул его к выходу, напрягая все мышцы, хрипя от усилия. Раздался треск разрываемой ткани и шкуры, гулко грохнул отлетевший в сторону бубен, завывая, как живой, но тяжёлая, засохшая статуя так осталась сидеть на месте. От такого упорства неживой хозяйки Василию стало даже не по себе. Досадливо чертыхнувшись, он оставил бесплодные попытки избавиться от тела и пошёл, светя фонариком, осматривать помещение, подыскивая подходящее место для ночёвки. Хочешь не хочешь, а придётся до утра провести ночь в компании с этой не очень прельстительной дамой.

У противоположной ко входу стены находились две занавешенные шкурами ниши. Они, скорее всего, ранее и предназначались для сна. Но, приподняв кожаный полог, Вася почувствовал такой затхлый запах — смесь тлена, древнего пота и застоявшегося воздуха, — что сразу расхотел исследовать ниши дальше, тем более спать там. В итоге он расположился у оборудованного очага — кольца из камней, засыпанного пеплом, но вполне пригодного для разведения огня. Благо, тут же лежал аккуратно сложенный запас дров, видимо, заготовленный ещё прежними хозяевами, сухих, смолистых веток, которые должны были сгореть ещё до прихода зимы. Чуть отогнув шкуру, прикрывавшую вход, чтобы выходил дым, охотник понемногу отогрелся. Развесил сушиться у огня промокшую одежду, наскоро перекусил сухарём и куском сала, запивая тёплой водой из фляги, и улёгся спать, укутавшись в спальный мешок.

Соседство с неподвижно сидящей «бабушкой» его уже не особо беспокоило — человек быстро привыкает ко всему, особенно уставший, измождённый и промокший. Лёжа у потрескивающего огня и размышляя о том, что это за мумия посреди гор в заброшенном жилище и почему её не тронули дикие звери и насекомые, не разрушили ветры и времена, Вася незаметно заснул. Сон его был тяжёлым, без сновидений, словно его погрузили в чёрную воду.

Проспал он долго. Когда открыл глаза, в полуоткрытый вход уже пробивались солнечные лучи, золотые, низкие, северные. Сладко потянувшись, он собрался было уже вставать, но вдруг от увиденного остолбенел. Только мороз прошёл по коже — а где же бабка?

Сидящая мумия, которую Василий никакими силами не мог ночью сдвинуть с места, исчезла! Подскочив, как ужаленный, лихорадочно шаря лучом фонарика по темным стенам, парень пытался найти ответ на свой вопрос. Но ответа не было. Сморщенное тело пропало, не оставив никаких подсказок — ни следа на земле, ни волоска, ни костяшки. Выскочив наружу, Вася в панике огляделся. Никого! Даже выкатившийся ночью бубен нигде не был виден. Словно и не было никакой мёртвой старухи, никакого жуткого ночлега. А может, и впрямь ему всё это почудилось от усталости, от голода, от перенапряжения? Путаясь мыслями, он торопливо собрал свои вещи, бросая всё в рюкзак как попало, и, не желая ни минуты лишней оставаться в этом странном месте, поспешил уйти поскорее.

То ли эта суета, то ли спешка подвели охотника, то ли вмешались какие-то неведомые силы, но вечером он, к своему изумлению и ужасу, вернулся на прежнее место. К знакомой зловещей яранге, очертив за день многокилометровый крюк по горам и лесным зарослям, словно его ноги сами привели туда, несмотря на все попытки держать курс на реку. Залезать вновь внутрь старого жилища ой как не хотелось! А вдруг эта мерзкая старуха притаилась у входа и только и ждёт, когда он просунет свою голову? Но больше спрятаться от вновь начавшегося дождя, который хлестал с новой силой, было негде — скалы, кустарник, всё промокало до нитки.

Собрав всю свою волю в кулак, парень отогнул кожаный полог и… к своему большому облегчению не увидел вчерашней жуткой мумии. Жилище, как и утром, оказалось пустым, только пепел в очаге и запах дыма напоминали о его ночёвке. Понемногу успокоившись, убеждая себя, что всё хорошо, что это был просто дурной сон, уставший путешественник развёл огонь, поужинал консервами, подогретыми на камне, и свернувшись калачиком, прилёг на своё вчерашнее место у кострища. Да только ночь выдалась неспокойная. Несколько раз парень просыпался от странных звуков снаружи. Казалось, он слышит чьё-то бормотанье, оханье, сопровождавшиеся буханьем по барабану — тихому, ритмичному, древнему. К тому же ужасно зудела тыльная сторона ладони. Наверно, в пути оцарапал обо что-то, подумал он, полусонный. К утру расчесал руку до крови, не замечая боли.

А ранка, которая появилась, уже была не просто царапиной. Она зияла с внутренней стороны ладони, красная, глубокая, словно её проткнули острым предметом, и сильно болела, пульсируя в такт сердцебиению. Как только начало светать, не находивший места от боли Вася поднялся и вышел из своего укрытия. Тут его ждал очередной кошмарный сюрприз.

За ближайшим деревом, сухим, искривлённым ветром, стояла косматая мумия, вперившись пустыми глазницами прямо в охотника. В костлявом кулаке зажата рукоять ножа из оленьего рога. Остриё окровавлено — тёмной, почти чёрной кровью. Волна животного страха прокатилась по всему телу, оледенила внутренности. Машинально, на инстинктах, вскинув ружьё, он выстрелил в жуткое существо. Но к своему изумлению он увидел, что выстрелы не произвели никакого эффекта. Будто он стрелял холостыми, в пустоту. Даже ветки рядом со зловещей фигурой не качнулись от пролетевших зарядов крупной дроби. Онемев от ужаса и полного непонимания, Вася смотрел, как постепенно очертания страшной фигуры размываются, сливаясь с утренним туманом, становясь прозрачными, как дым. Вскоре её очертания и вовсе пропали, словно растворились в воздухе, оставив после себя только тишину и запах гари от выстрелов.

Василий уже не понимал, где сон, где явь. В полном замешательстве, не разбирая дороги и почти не ориентируясь в пространстве, он бегом кинулся прочь от этого страшного места, бежал, пока не свалился от изнеможения, поднимался и бежал снова. Нестерпимо болела рана в ладони, пульсировала, словно в ней что-то живое. А тут ещё начало саднить грудь, сначала кожу, потом всё глубже, глубже, внутрь. Острая боль доставала почти до сердца, заставляя хрипеть и прижимать ладонь к груди.

На своё счастье, просто чудом, Василий наконец выбрался к реке, узнав её по ширине и по холодному, быстрому течению. А уже вдоль берега, кормясь ягодами и жареной рыбой, через несколько дней добрался до назначенного места встречи, к охотничьему домику на берегу. Но счастливого конца у этой истории не получилось. Странная гноящаяся рана в груди, которую он не мог объяснить — ведь никто не трогал его, никто не резал, — сделала своё дело. И через сутки, уже в больнице Анадыря, куда его доставили на вертолёте, Василия не стало. Доктора сказали, что, хотя очень редко, но такой быстрый сепсис случается после заражения, возможно, через рану на руке попала инфекция. Но мой же знакомый считал, что причина была совершенно в другом.

Он, в отличие от своего друга, часто бывал в тех местах. И неоднократно от местных чукчей, старых оленеводов и охотников, слышал древние легенды про чукотских шаманов, которые могли впадать в состояние, похожее на смерть. А потом, через месяцы, а то и годы, снова «оживать», возвращаясь к своим телам, когда приходило время. Чукчи верили, что некоторые шаманы даже были способны управлять временем. Замедлять или убыстрять его ход, заставлять минуты тянуться вечность, а годы пролетать как дни. А один из местных, услышав про трагическую судьбу Василия, без колебаний высказал предположение, что мумия в заброшенной яранге и была таким шаманом. А Вася поплатился жизнью за оскорбление его тела и жилища — за пинки, за попытки вытащить, за неуважение к древнему. Скорее всего, обиженный шаман проткнул незадачливого охотника ритуальным костяным ножом. Но с таким сдвигом во времени, в такой искажённой реальности, что сам Василий просто ничего не заметил. Рана появилась позже, но была нанесена тогда, в ту ночь, в яранге.

Вот такую странную и загадочную историю рассказал мне мой знакомый, сидя у меня на кухне и глядя в окно, за которым шёл обычный городской дождь, далёкий и безобидный. Но в его голосе, когда он доходил до конца, звучала такая тишина, что я невольно оглянулся — вдруг кто-то стоит у двери. Никого не было. Но я долго ещё не мог уснуть той ночью, вспоминая слова про сдвиг во времени и про то, что некоторые обиды не прощают, даже если ты не понимаешь, кого обидел.

Источник🕵