Вечерний звон: мерзость уходящего дня...
Черт меня дернул включить вечером телевизор в присутствии дочки-семиклассницы. На фоне логотипа известного банка неизвестный солист вдруг громко запричитал, сладострастно смакуя последний слог:
- ЗастраХУЙ машину, застраХУЙ!
Прежде, чем вырубить ящик, поймал изумлённый взгляд дочери…
А потом полез в сети и выяснил, что матерная вакханалия на ТВ продолжается уже не одну неделю. При полном одобрении сонма контор, контролирующих нашу нравственность. При попустительстве депутатов Госдумы, озабоченных сейчас прохождением собственных военных сборов. При молчании прокуроров…
Выругался (про себя): а чему ты удивляешься?! Несколько лет назад знакомый журналист в кровь безнадёжно бился – а толку? - против «ремейка» фронтовой песни, который рвался нам в уши из каждого утюга:
В углу заплачет мать-старушка,
Слезу рукой смахнет отец,
И молодая не узнает,
Какой у парня был конец...
Популярнейший ансамбль. Бодренькая мелодия. Кабацкий вокал. И припев - со скабрезным подтекстом. Вы не поняли? Про конец у парня? Не беда, бэк-вокалистки игриво повторят. Кто-то, скабрёзно хихикнув, заменил два слова в эпитафии. И великая песня о войне превратилась в ржачный шлягер, под который можно потно толкаться на танцполах.
Звонко! Сексуально! Позитивно!
И словами не передать, как мерзко.
Скажете: это другое? Нет, то же самое. Я и сам, к сожалению, всего лишь ушёл из зала посреди спектакля новоявленного режиссера Гарика Сукачева, где его знаменитые на всю страну друзья извергали со сцены такую площадную брань, что хоть святых выноси.
Привыкли к пошлости. Притерпелись. Проглотим и не такое.
А про конец танкиста (а не тот, которым так озаботился страхующий машинки банк), раз и навсегда всё сказал танкист-поэт Ион Деген:
На фронте не сойдёшь с ума едва ли,
Не разучившись сразу забывать.
Мы из сгоревших танков выгребали
То, что в могилу можно закопать...