Ты сам свой высший суд…

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Александр Пушкин  

Один из создателей портретов Александра Сергеевича, писанных с натуры, – художник, коему довелось видеть поэта, говорить с ним, – француз Жозеф Эсташ Вивьен де Шатобрен. По-русски имя его звучало не столь витиевато – Иосиф Иосифович Вивьен...

Предки художника, представители французского дворянства, в Россию перебрались из Польши: посему и числился он – «из польских уроженцев», крещён был «в римско-католическом вероисповедании». По рекомендации одного из графов Потоцких молодой Жозеф Вивьен поступил учителем рисования в Дворцовое архитектурное училище Москвы, где и прослужил более тридцати лет.

Снискал известность как акварелист, литограф и миниатюрист. Прославился как автор портретов славных современников: Петра Чаадаева, Евгения Баратынского, князя Петра Вяземского, Василия Львовича Пушкина.

Его карандашный камерный портрет Александра Пушкина, помеченный инициалами «J. V.», именуют вернейшим изображением поэта. Да, это сам Александр Сергеевич, победно явившийся в Москве после своего двухлетнего изгнания!

Древняя столица встречала поэта как героя и триумфатора. «Пушкин молодой и известный поэт здесь», – полнилась слухом Москва. И барышня Катенька Ушакова поверила девичьему дневнику первые впечатления: «Мгновенно разнеслась по зале весть, что Пушкин в театре, имя его повторялось в каком-то общем гуле; все лица, все бинокли были обращены на одного человека…»

Время удивительное! Похоже, что и Вивьену не удалось избежать всеобщего обожания и восхищения поэтом, и тот свой восторг (с помощью итальянского карандаша и белил) художник перенёс на бумажный лист.

Поэт окрылён вниманием публики, обласкан благодушным царским словом, – на его челе нет следов грусти и уныния. Взор чист, и словно открыт новым жизненным впечатлениям. Молодой Пушкин простодушен и мудр. Но некая мысль, глубокая и затаённая, владеет всем его существом. Таким запечатлел его Жозеф Вивьен.

Известно о двух карандашных портретах поэта, – один из них принадлежал Евгению Баратынскому. На обороте паспарту уцелела старая надпись, оставленная внуком былого владельца: «Портретъ подаренный Пушкинымъ Евгенiю Абрамовичу Боратынскому. А. Боратынскiй. Этотъ портретъ заклеен въ рамку, по преданию, собственноручно Алекс. Сергеевич. Пушкинымъ».

Ну, а другой портрет «дивного карандаша» Вивьена вряд ли бы уцелел, не попадись он на глаза истинному подвижнику Борису Львовичу Модзалевскому! В 1902-м ему выпал случай посетить усадьбу Тригорское, дабы ознакомиться с богатейшей домашней библиотекой семейства Осиповых-Вульф, коей частенько пользовался и сам поэт. В одной из закрытых комнат старого усадебного дома Модзалевский наткнулся вдруг на пушкинский портрет, о чём не без горечи и поведал:  «Из портретов, хранящихся в Тригорском, укажу, прежде всего, карандашный портрет Пушкина, писанный J. V. …, восхитительный по своей работе, сохранности и, несомненно, самый сходный с оригиналом, – судя по маске поэта; портрет этот висит в наглухо закрытой, необитаемой ныне комнате М. И. Осиповой, подвергается всем случайностям, огню и воде, т.е. сырости; такой драгоценности, нет сомнения, гораздо более прилично было бы храниться в Пушкинском Лицейском Музее или в Императорской Публичной Библиотеке, где бы он мог быть доступен для обозрения публики и где бы менее подвергнут был действию неблагоприятных обстоятельств».

Поэт пожелал иметь два экземпляра портрета «искусного и быстрого карандаша» Вивьена: один предназначался добрейшей соседке Прасковье Александровне Осиповой, хозяйки Тригорского, вернее, её дочери, юной барышне Маше Осиповой; другой – приятелю Евгению Баратынскому.

Но имелся и третий! Принадлежал тот портрет Пушкина, «рисованного карандашом г-м Вивьеном», Ивану Сергеевичу Тургеневу. По воспоминаниям, писатель мыслил привезти его из Франции на московскую Пушкинскую выставку 1880 года. Но отчего-то сей замысел исполнен Тургеневым не был, и где ныне тот рисунок, увы, неведомо…

А вот судьба пушкинского портрета из Тригорского сложилась счастливо. Благодаря хлопотам учёного последняя владелица имения баронесса Софья Вревская (внучка «милой Зизи»!) передала в 1907 году в Пушкинский Дом вкупе с другими семейными реликвиями и этот портрет поэта работы Вивьена.

Где состоялась встреча Пушкина с французом-портретистом? История умалчивает, известно лишь – в Москве 1826 года. И как благодатный итог давней той встречи – лики поэта: рисунки на бумаге итальянским карандашом и миниатюра гуашью на пластине слоновой кости.

На миниатюре Пушкин выглядит моложе, чем на рисунке того же славного Вивьена. Всё потому, полагал Иван Пущин, что художник смог «взглянуть на него с тем полным благорасположением», а значит, – перенести и на бумагу, и на костяную пластину те душевные особенности поэта, неподвластные чуждому взору. Так один из приятелей Пушкина Михаил Юзефович уверял, что не каждому дано было видеть черты «детского его простодушия, полного в нём отсутствия высокомерного самомнения и смиренной неуверенности в себе». Неожиданный психологический портрет!

Наряд Пушкина на миниатюре в точности соответствует тогдашней моде: на нём фрак с высоким воротником, широкими бортами и двумя рядами пуговиц. Настолько точно, что уж с середины 1827 года модники облачались во фраки лишь с одним рядом пуговиц. «Московский телеграф» исправно снабжал своих читателей модными картинками, на коих молодые красавцы изображались в белых пикейных жилетах и с белыми же галстуками.

Ах, как переменчива  и легкокрыла мода! Не только  женская… 

Если в 1810-х прилегающая  на плечах мужская сорочка  имела на спинке кокетку и  отличалась более узкими рукавами, то через двадцать лет покрой  несколько изменился: так, вместо  оборок спереди появились вертикальные  складки или защипки. Но всегда, при всех поворотах моды, сорочка  должна была  сиять первозданной белизной!

Претерпел изменения и воротник: он стал высоким, – его жёсткие углы возвышались над галстуком, полотняным или батистовым. В 1820–1830-е годы модники повязывали галстук наподобие банта из чёрного генуэзского бархата либо атласа. И название «галстук-бант» имел истинно королевское: «Король Георг». 

Искусство правильно завязывать галстук – отличали настоящего денди от обывателя. Потому-то целые трактаты обучали франтов всем премудростям мужского щегольства. Во-первых, цвет галстука должен соответствовать определенному событию и времени года, также требовалось подобрать и правильно завязать узел, а их насчитывалось более сорока!

Кипенно-белую рубашку с накрахмаленным стоячим воротником, – он был таким тугим, что заслужил даже страшное прозвище «vatermorder» (по-немецки «отцеубийца»!), – украшал галстук.

Галстук напоминал шейный платок, и его полагалось завязывать особым бантом, а концы коего прятать под жилет. Жилет и галстук выделялись цветовыми пятнами в костюме сдержанных тонов. Модным стал клетчатый галстук à la Вальтер Скотт.

Позволительно было не следовать новшествам лишь убелённым сединами старцам:

Никто насмешкою холодной

Встречать не думал старика,

Заметя воротник немодный

Под бантом шейного платка...

Галстуки из тёплых тканей именовались дорожными. Так, фрейлине Александре Россет помнилось, что Гоголь имел «три галстука, один парадный, другой повседневный и один дорожный тёплый».

Любопытно  судил о Николае Васильевиче  задушевный друг Пушкина. Биограф  поэта Пётр Бартенев отчасти  с ним соглашался: «Нащокин, уважая талант Гоголя, не уважает его как человека, противопоставляя его искание эффектов, самомнение – простодушию и доброте, безыскусственности Пушкина – в этом он, конечно, до некоторой степени прав».

Вивьен не счёл нужным скрыть своеобразную «африканскую» некрасивость поэта: чуть приплюснутый нос, полные  губы, густые бакенбарды. Но эти  же черты по-разному воспринимались  его друзьями и близкими. Почти все они уверяли, что, когда Пушкин говорил, забывалось, «чего ему недостаёт, чтобы быть красивым», – настолько он преображался в минуты вдохновения. 

И, верно, трудно было оторвать глаз от выразительного и одушевлённого лица поэта.

Сам Александр  Сергеевич как-то отозвался о  собственной персоне: «В другой  газете объявили, что я собою  весьма неблагообразен и что  портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула».

При всей схожести с портретируемым миниатюра Вивьена отнюдь не льстива. На ней «простодушный» гений явлен зримым образом: романтический молодой человек, с несколько меланхоличным взглядом, уходящим в небесные дали. Тёплый золотисто-коричневый колорит миниатюры словно и сам излучает таинственное свечение.

Одно из знаковых явлений Пушкина в XX веке. Загадочным образом неведомая прежде миниатюра оказалась в Москве, в музее на Пречистенке. А предшествовала тому почти невероятная история её обретения. Как портрета Пушкина, да ещё прижизненного!

Мне посчастливилось хорошо знать Екатерину Всеволодовну Павлову, знатока-искусствоведа, обладавшую зорким профессиональным взглядом. В её ведении был в своё время отдел изобразительных фондов пушкинского музея на Пречистенке, – вот она-то первой и признала неизвестную ранее миниатюру Вивьена де Шатобрена оригинальным портретом поэта.

Прежняя владелица реликвии Иванова поведала её историю: прежним владельцем миниатюры был родной дядюшка Михаил Константинович Николаев, – некогда директор акционерного общества «Международная книга». Пикантная подробность: именовался он в то время гражданским мужем Екатерины Павловны Пешковой (уже в поздние годы её жизни), – в прошлом супруги Максима Горького.

Миниатюру ту дядюшка Михаил Константинович приобрёл в двадцатые годы, но при каких обстоятельствах племянница не знала. Возможно, ответ следовало бы искать в статье Эммануила Циппельзона с вопрошающим названием: «Где портрет Пушкина?» Автор, страстный московский букинист и коллекционер, передал читателям рассказ, слышанный им от знакомца Юрия Бахрушина.

Балетовед и театральный критик Юрий Алексеевич, – он же сын московского мецената Алексея Бахрушина, основателя литературно-театрального музея (ныне – Театрального музея его имени). Так вот Юрий Бахрушин однажды (шёл год 1924-й) прогуливался по Кузнецкому мосту, и путь его лежал мимо знакомого многим москвичам букинистического магазина. А тем магазином, бывшим в некогда доходном доме, заведовал на ту пору Павел Петрович Шибанов, антиквар-букинист, автор фундаментального труда «Антикварная книжная торговля в России».

Кузнецкий мост – старинная московская улица, особо любимая модницами и модниками. Как не припомнить крылатой сентенции грибоедовского Фамусова!

А всё Кузнецкий мост, и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец! 

Александр Сергеевич упомянет московскую улицу в письме к жене: «Важная новость: французские вывески, уничтоженные Ростопчиным в год, когда ты родилась, появились опять на Кузнецком мосту». Другое его замечание о сем знаковом месте, – полемический отклик на роман Загоскина: «Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления французского языка в обществах, введения иностранных слов, грозными выходками противу Кузнецкого моста».

Именно на Кузнецком мосту и продолжилась наша история, как ни странно, имевшая… французский след! В витрине букинистического магазина красовалась миниатюра, незримо походившая на пушкинский лик, – она-то и заинтересовала Юрия Бахрушина. Он тут же заглянул в магазин, обратившись с вопросом к Шибанову, – верна ли его догадка? Павел Петрович утвердительно кивнул. Более того, показал письмо Наталии Николаевны, адресованное Соболевскому, где она, признавая подлинность миниатюры, уточняет, что писана та была при жизни мужа-поэта.

Видимо, в тот день у Бахрушина не достало денег, дабы купить чудесную миниатюру (да ещё с письмом вдовы поэта в придачу!), и он упросил Шибанова снять её с витрины, отложив для него на время. Когда же Юрий Алексеевич вновь явился за портретом, его ждало горькое разочарование – миниатюру приобрёл иной покупатель, и след её, увы, потерян… Не оттого ли автор нашумевшей статьи: «Где портрет Пушкина?» и задаётся риторическим вопросом?!

Похоже, миниатюра работы Вивьена тогда-то и оказалась у Михаила Константиновича Николаева, весьма обеспеченного советского чиновника. Через годы перешла к его племяннице. А от неё, последней владелицы миниатюры, – в московский музей на Пречистенке, обретя в его стенах статус бесценного экспоната.

И взирает с миниатюры вечно молодой Пушкин, устремив свой задумчивый взор сквозь грядущие столетия…

Черкашина Лариса Андреевна – пушкинист, литератор. Член Союза писателей России и Всероссийского Пушкинского общества.

Фото из архива автора