Случилось это в Праздничный день.

Справа от меня стояла женщина с красной розой.

А слева от меня стояла женщина с жёлтой розой.

А впереди меня стояла женщина с розовой розой.  

А наискосок — стояла женщина с абрикосовой розой.

А чуть дальше — женщина с розой тоже жёлтой, но с розовыми краями лепестков... 

А ещё дальше — с розой такого цвета, название которого знают, наверное, только японцы, поскольку их с детсада учат различать двести сорок цветовых оттенков.

Женщин, всех возрастов, вокруг было много, и каждая из них держала в левой руке розу.

Большой цветок, длинный упругий стебель. Розы были не просто «хороши и свежи», а прекрасны. Их вручали прихожанкам только что, по окончании литургии. Дьяконы, псаломщики, чтецы выносили розы из алтаря огромными охапками, люди радостно прикладывались к батюшкину кресту и через шаг-другой оказывались в поле притяжения сиявших букетов; с этим сиянием женщины выходили из нашего храма на Крестный ход. Несомый довольно быстрым потоком, я тоже был «притянут» к цветам, и алтарник «типа пошутил»: «Вам сегодня роза не полагается».

Сегодня, в третье воскресенье по Пасхе, каждая женщина, совершив приношение Христу, — отстояв праздничную службу, приняв прекрасный цветок и шествуя с крестоходцами, чувствовала себя прямо соотнесённой с мироносицами, теми самыми, что две тысячи лет назад принесли миро ко Гробу Господню, чтобы умастить Тело Христово на третий день после Распятия.

Но кто были эти люди, своими жертвенными судьбами сотворившие Благовестную историю, в оный день принесшие масла́ к каменному одру Распятого Христа?

Имена мироносиц православная детвора запоминает как «припевку» (дерзаю предложить в своей редакции, с потугой на некоторую гармонизацию) — «Три Марии, с ними Иоанна, / Соломия, Марфа и Сусанна». Есть суждения, что Марий пришло четыре: Мария Магдалина, Мария Клеопова, а также Мария, которая сестра Марфы и Лазаря, нередко комментаторы Евангелических событий в первую очередь называют Марию Пресвятую Богородицу. Называют также мироносцев — двух высоких иудейских религиозных иерархов, а именно членов синедриона Иосифа Аримафейского и Никодима, которые, будучи при этом тайными христианами, сами сняли, по договорённости с Пилатом, с Креста Тело Христово и, обернув в плащаницу, положили во гроб, то есть в пещеру, которую фарисей Иосиф купил для собственного погребения. Иосиф и Никодим сразу умастили Тело Христово миром. По сути, после них никто к плоти Христа не прикасался — кроме, разумеется, апостола Фомы, сподобленного благодати вложить персты в рану на груди Христа Воскресшего. Принесенные ко Гробу Господню сосуды с миром, по-видимому, женщины вынуждены были унести обратно. Однако сказано: Господь целует намерение.  

Мужчин — разного возраста — среди белгородских крестоходцев тоже было немало. Хоругвеносцы встали за спиной священника у входа в храм, когда праздничный Крестный ход завершил положенный круг, замер, и на радостный возглас священника «Христос Воскресе!» дружно и столь же радостно трижды ответствовал: «Воистину Воскресе!»

Дочитав молитву, батюшка широкими энергичными взмахами принялся радостно окроплять православных святой водой. Я находился не в первых рядах и, чтоб принять хоть каплю, поднял правую руку. Капли изобильно прилетели в лицо, и в то же мгновение слева прозвучал низкий, почти мужской голос, в сущности, резкий окрик: «Мужчина!» На меня медленно надвигалась старушка с искаженным от испуга лицом, выпученными глазами, что называется, «по восемь копеек», и устремлёнными вперёд руками, — словно гоголевская панночка к бурсаку Хоме Бруту. Господи, помилуй! Впору было ожидать появления из-за угла Вия сотоварищи, и его инфернального рычания, уловленного гениальным писателем, — «Поднимите мне веки!» Я лихорадочно тщился сообразить, что происходит, откуда всё это явилось здесь, да ещё в праздничный ясный день, и одновременно пытался спешно извлечь из памяти забытые нераскаянные грехи. Чтоб успеть. Пальцы старушки уже почти дотянулись до моей шеи. Время остановилось, свидетели замерли. «Ыыыыы! Арте́рияаааа…» — звучно простонала бабулька и ухватилась за оба конца моего шейного платка. Мне примнилось, что сейчас «старуха-изверги́ня» эдаким вампирическим манером затянет платок на моём горле мёртвым узлом, удавкой. Однако она тряхнула концы платка, словно поводья, и у меня из-под подбородка… неторопливо вылетел огромный чёрный шмель, невиданный, размером как три шмеля вкупе. Жужжа не просто басом, а басом-профундо, персонаж Красной Книги подзавис на уровне моих глаз, что позволило заметить две красные поперечные полоски на его мохнатом тельце, и медленно, неровно поплыл, словно дрон-квадрокоптер, в синюю высь, оставляя внизу купола́ Николо-Иоасафовского храма с пустовавшей в это время церковного года гробницей белгородского святителя, оставляя также жен-мироносиц с их розами, «мужчин-мироносцев», с хоругвями и без, оставляя внизу Белый город, отмечавший сегодня двунадесятый праздник в промежутке между ракетными атаками.

Когда и куда исчезла «панночка», в сущности, спасшая меня от почти неминуемого катаклизма, я не уследил. По дороге домой размышлял о казусе с красавцем шмелём и вспомнил стихотворение, сочинённое моей двадцатилетней дочерью Анной два десятка лет назад — то есть в самом начале Третьего тысячелетия от Рождества Христова. 

Интересно, когда человек, как цветок,

не мигая, глядит на зелёный восток —

в мельтешне ли, толпе ли, пустыне,

словно в жилах его не кровища, а сок,

и внимательный свет в сердцевине.

Будто кто-то ему указал на звезду,

из неровного облака вынул.

И теперь он цветёт в поднебесном саду

меж тюльпанов, ромашек и примул.

А в густых золотых волосах, волосах

шебуршит, воскресает пшеница.

Интересно, что ве́сь он — почти в небесах,

стебелёчек и стрелка на Божьих часах,

но ему — вместе с нами — висеть на весах

и к земле неподвижной клониться.

И, неспешные очи лилово разув,

обмирая, вздыхая глубо́ко,

он как будто готов сквозь росу и слезу

посмотреть на неблизкого Бога.

И выходит во двор, где сияют кусты,

полон солнца открытый его рот.

И ложится пыльца на власы и персты,

и рубашки отвёрнутый ворот...

Так я невольно побыл… цветком. В цветок же превратился и Хома Брут, помните? Ну, или мог превратиться.

Фото: Л. Вигандт