К исходу XV столетия для Московского государства, только что поднявшегося на обломках прежней удельной Руси, настала пора претендовать на свое древнерусское наследство — на воссоединение русского народа и русских земель в одних границах...
Коль скоро государственная и интеллектуальная элита России мыслила страну законной преемницей Константинопольской империи, статус этот требовалось подтверждать на деле.
Это означало не просто собирание русских земель, которым занимались все московские Рюриковичи от Ивана Калиты, с начала XIV в. Но — собирание воедино русской православной цивилизации, ее жизненного пространства, сформировавшегося еще во времена домонгольской Древней Руси. Намерение это четко высказал еще Иван III, приняв официальный титул «Божьею милостью един правый государь всей Руси, отчич и дедич, и иным многим землям от севера и до востока государь». «Отчины и дедины» московских Калитичей, потомков русского единодержца, киевского великого князя Владимира Мономаха, включали в себя не только независимые от Москвы княжества и республики, но и обширные земли на юге и западе, насильно инкорпорированные некогда в состав Великого княжества Литовского.
Уже первые две войны с Литвой на рубеже XV—XVI вв. были удачны для Москвы. К России отошла целая россыпь городов, включая Вязьму, Брянск, Путивль, Стародуб, Новгород-Северский, Гомель. Страна приросла огромной территорией, превышавшей по размерам обширную Новгородчину. Но самым звездным приобретением оказался Смоленск, один из старейших русских городов, захваченный Литвой более чем за век до того. Продолжив череду московско-литовских войн, начатую Иваном III, его сын Василий III добивался добивался взятия Смоленска с завидным упорством и энергией. Трижды великий князь сам водил русские полки на осаду города. Смоляне сопротивлялись. Привыкшие к привилегиям магдебургского права, они не хотели менять подданство. Капитуляция Смоленска в 1514 г. стала невероятной, колоссальной удачей московского государя. Ничуть не менее, а то и более, значимой, чем возвращение Крыма в 2014 г.
Это были лишь первые шаги России, претендующей на имперский статус, статус единственного в мире православного царства. Потом будут Казань, Астрахань, Сибирь, и только через полтора столетия после Смоленска — южнорусское левобережье Днепра с Киевом.
Но даже эти первые шаги чрезвычайно встревожили западных соседей России.
Через месяц после взятия Смоленска передовые части русской армии потерпели под городом Орша поражение от польско-литовского войска (Польша и Великое княжество Литовское были объединены политической унией, а через полвека станут единым государством). Замечание Н.М. Карамзина по поводу Оршанского боя звучит поразительно современно, как будто и не было этих пяти веков, отделяющих нас от той эпохи: «На другой день Константин (князь Острожский, русско-литовский воевода. — Н.И.) торжествовал победу над своими единоверными братьями и русским языком славил Бога за истребление россиян». Никаких серьезных последствий для Москвы эта неудача не имела. Но случай был использован Польшей как повод для мощной антимосковской пропаганды. На всю Европу поляки заявили о своей «крупной» победе и о спасении цивилизации от нашествия русских варваров. Рим был поставлен в известность, что Польша не допустила «антикрестового похода» русских схизматиков в Европу. В католических храмах зазвучали благодарственные молебны. Этой теме посвящали литературные сочинения, оды, панегирики, создавали картины. Смаковалась военная слабость «московитов», их варварская грубость и звериная сущность, кровожадность, склонность к тирании, ненависть к цивилизованному миру и католической вере. Образ «русского медведя», придуманный поляками, тоже из тех времен.
За годы, что длилась та война между Московским и Литовским государствами (1512—1522), и последующие десятилетия польская пропаганда приложила немало усилий, чтобы обнулить и свести к минусу всю прежнюю благосклонность (хотя и корыстную) Западной Европы к русским. Образ «московита» в странах западнее Польши к середине XVI столетия стал превращаться в карикатурный и чудовищный. Его подхватили и принялись развивать немцы, затем шведы, позднее англичане и прочие европейские авторы сочинений о России. Но произошло это не раньше, чем Европа полностью разочаровалась в своих ожиданиях и надеждах «приручить» Московию.
При Иване III стремительно выросшее и наполнившееся мощью Московское государство сделалось известным в Европе, до того представлявшей земли на русском востоке как мрачную Тартарию.
«В сие время отечество наше было как бы новым светом, открытым царевною Софиею (Палеолог. — Н.И.) для знатнейших европейских держав», — пишет Н.М. Карамзин, сравнивая открытие Европой для себя России с открытием Америки Колумбом, почти одновременные события. Упоминание Нового света в этом контексте неслучайно. Ведущая держава западноевропейского мира, Священная Римская империя германской нации, не имея доступа к дележке колониального пирога великих географических открытий, рассматривала Русь в качестве своей «Америки», которая обещала фантастические перспективы территориальных и ресурсных приращений. Ко двору Ивана III дважды отправлялись посольства с щедрыми предложениями для Москвы: цесарь соглашался принять Русь в состав своей империи на правах провинции и короновать великого князя в качестве наместника этой провинции. Единственным условием было обращение русских в католичество. И условие, и само предложение, и тон превосходства, с которым оно преподносилось, были, разумеется, восприняты в Москве как оскорбление.
Но Европа не поняла свою ошибку и еще несколько десятилетий настойчиво пыталась втянуть русскую «Скифию» в собственную орбиту. Ожегшись на Иване III, принялась обольщать Василия III. В 1510-х — 1520-х гг.европейские посольства приезжали в Москву одно за другим. Набор «выгодных предложений» от императора и римского понтифика со временем оставался все тот же, с некоторыми дополнениями: королевский титул и корона из рук папы, присоединение Руси к Католической церкви, вхождение в «христианский мир», вступление Москвы в антитурецкую лигу и участие в крестовом походе против осман. Заманивание России в военный союз было в этом «меню» едва ли не главным объяснением такой настойчивости, почти назойливости европейских монархов и римского папы. Европа набивалась в союзники, чтобы воевать со своими врагами руками русских. Притом враги у каждой страны были свои: Священная Римская империя и Тевтонский орден враждовали с Польшей, папский Рим и империя — с Турцией, Дания — с Польшей и Швецией. Но если с Данией союзнический договор действительно был выгоден Москве, то прочим странам выгодными казались односторонние обязательства России воевать за их интересы. В 1514 г. так и не состоялся договор между императором Максимилианом и Василием III — цесарь счел, что ему-то воевать за Россию ни к чему. Наоборот, Василию были предложены посреднические услуги империи в примирении с Польшей. На этот непрошеный арбитраж при дворе великого князя смотрели с удивлением и недоумением. Тем не менее имперский посол Сигизмунд Герберштейн дважды посещал Москву, без особого успеха участвуя в переговорах поляков и русских.
В конце концов, неуступчивость России, которую она являла европейским послам и монархам с самым благодушным и бесхитростным видом, заставила Европу задуматься и прекратить попытки охмурения «московитов».
Настала пора жестокого разочарования и переоценки отношения к «схизматикам». В чем, как уже говорилось, особенную помощь европейцам оказала Польша. На первый план в литературных описаниях России и русских стала выходить тема их дикости, развращенных нравов, грязного, животного образа жизни, склонности к насилию и изуверству, рабской любви к тирании, ненависти к идеалам «христианского мира». Тот же Герберштейн в своих «Записках о Московии», неоднократно переиздававшихся в XVI в., весьма подробно подчас описывая московскую жизнь, обычаи и нравы, рисует русских как «грубых, бесчувственных и жестоких», хитрых обманщиков, воинственных, но покорных силе, пресмыкающихся перед своим правителем. Василий III под его пером — однозначно тиран, который гнетет всех подданных «жестоким рабством».
На последние годы правления Василия III пришлась завершающая стадия не только осмысления Россией самой себя, своей сущности и места в мире. Другим участником этого интеллектуального процесса— наделения России геополитическими и метафизическими смыслами —явилисьстраны западноевропейской цивилизации. Практически одновременно обе стороны приходят к диаметрально противоположным выводам. Русское государство отныне мыслило себя духовным средоточием всего мира, истинной христианской империей. Европа же, прекратив попытки интегрировать Россию в свое культурное пространство, с отвращением отказала ей в праве принадлежать к цивилизованному миру и отнесла «московитов» к народам азиатским. Переместила русских за ту грань на географических картах, за которой обитали варвары, пребывающие на низкой ступени развития, непросвещенные христианством дикари.
Россия в глазах европейцев бесповоротно превратилась в анти-Европу, в огромную тень на окраине мира, в которой копошатся безобразные существа, чужаки. Обращаться с этими существами следовало исключительно как с американскими индейцами.
Тогдашний обычай географически относить Русское государство к Азии также уходит корнями в польскую антирусскую пропаганду XVI в., громко вещавшую на всю Европу. Еще двумя веками ранее русские города (Киев, Смоленск, Новгород), русские реки (Днепр, Дон и Волга) западноевропейские картографы на своих картах относили к европейской части континента. Но теперь Россию начали мстительно «изгонять» в Азию. Туда, вместе с мусульманскими странами и языческими народами, однозначно враждебными Европе, и попала в представлении европейцев православная Россия. Воображаемая граница Европы и Азии стала проходить по западным рубежам Русского государства. При этом польские картографы не стеснялись и прямых фальсификаций: Москву рисовали на картах где-то на севере Уральского хребта, возле Ледовитого океана.
При этом названия «Русь», или по-гречески «Россия» европейцы избегали, именуя Русскую державу Московией. Историки полагают, что распространению этого латинского наименования также способствовала польская русофобская пропаганда. Именно тогда, в XVI—XVII вв. в польской публицистике оформилось представление о «московитах» и живущих в Речи Посполитой русских (малоросах) как о двух разных народах, имеющих разное происхождение.
Польская русофобия породила и другой топоним — Украина. До вхождения юго-западных русских земель в Речь Посполитую в результате слияния Польши и Великого княжества Литовского (в 1569 г.) имени собственного «Украина» не существовало.
Были украины-окраины — пограничные земли государства: рязанская украина, белгородская украина, мурманская украина на Ледовитом океане. Русская территория ВКЛ называлась по-прежнему Русь или Литовская Русь. В XVI в. появилось также название Малая Русь, или Малороссия, в отличие от Великой Руси — Русского государства со столицей в Москве. Польскую власть эти названия не устраивали, так как напоминали об общем корне Руси Литовской и Руси Московской. Чтобы уничтожить это свидетельство древнего единства северных и южных русских земель, поляки стали официально именовать Малороссию Украиной.
Если продолжить сравнение двух эпох, XVI и XXI столетий, двух ситуаций, разнесенных на 500 лет, то обозначится характерное и вневременное. Как только Россия, восстановив силы после состояния крайней слабости, которой пользовались все, кому не лень, начинает, пусть даже еще робко, собирать себя в своих прежних геополитических границах, к западу от нее сразу поднимается хорошо срежиссированная истерика: «Тьма наступает! Мир в опасности!» И эхо ее многократно усиливается...
«Московский Кремль при Иване III» (кон. XV-нач.XVI вв.). Апполинарий Васнецов, 1921 г.