Владимир Алексеевич Тепляков родился в 1952 году в городе Каунасе (Литва) в семье военного врача. Школьные годы провёл на Ставрополье (родина отца), армейские (срочная служба) – в Тбилиси, а студенческие – в Риге (Латвия). Окончил Рижский политехнический институт, Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького. Стихи печатались в периодических изданиях России и за её пределами. Автор четырёх поэтических сборников. Член Союза писателей России. Живёт в Москве.
Умывание рук
Щетиной камуфлируя щеку,
с немало повидавшим автоматом
крадётся к моему черновику…
А мне, с моим глаголом угловатым,
куда податься? –
мчаться на войну?
Скрестить гранатомёты с супостатом?
Или ронять застольную слезу,
виски ровнять по заповедным датам
и жить, как жил:
крошить словесный мел,
следить за мировым чемпионатом…
И пусть себе слывёт дегенератом,
кто взял чужими ставших – на прицел!
Всё так. Но не совсем уж с краю хата.
И гладкую царапает строку
шершавый гроб с ещё одним солдатом…
И страх велик. И разум начеку.
А мысли лезут… Гонишь их…
Куда там!
И снится, что обедаешь с Пилатом.
Нотабене
Важно быть не очень важным.
Власть журить не трёхэтажным…
Ям ни для кого не рыть.
Ямбом вдруг заговорить.
Нужно быть кому-то нужным.
Нужен вечером недужным
дружно сдвинувшихся звук –
чтобы обнулить недуг.
Ожидание марта
Было всё ещё снежно и сонно.
Из подлёдной – варилась уха…
Но внедрялся в пейзаж неуклонно
провозвестник тепла и греха.
Перестали морозы кусаться –
ледяной прикусили язык.
Зрели грации белых акаций;
белых аистов – зрел переклик.
Всенародное мнилось похмелье
после тяжкой запойной зимы.
Кто-то справить успел новоселье
в обиталище истинной тьмы.
Остальным – в обиталище света
предстояло, прищурившись, жить:
удлинять ширину силуэта,
утомлённое сердце чинить.
Предстояло – спрямлять перекосы;
славить завтра не тех, что вчера;
оставлять без ответа вопросы
и кричать временами «ура».
Ненаглядная слякоть
Погода та ещё…
Поссорились, конечно.
Промок. Продрог.
С досады выпил лишку.
Заснуть не мог…
Вдруг с самого утра
звонок твой покаянный…
Если честно,
дождь моросящий –
всё ж приятен глазу,
скажу я вам…
А слякоть за окном,
с утра особенно, –
по-своему прекрасна!
Ещё не вечер
Всё проще обед, всё роскошней изжога.
Уже не пылит, а пылится дорога.
Хвастливую песнь не поют тормоза.
Уже не скользит, а сползает слеза.
Не греют ни лавры уже, ни лампасы,
ни чьих-то продвинутых муз выкрутасы.
Не бьётся в силках длинноногая дичь.
К полёту готов судьбоносный кирпич…
Но так же легка на подъём и крылата,
притом что бывала и в пятках когда-то…
Взлетать не препятствует ей до небес
ни дум перегруз, ни попутавший бес.
***
В любви к себе мы так любвеобильны!
Мечту лелеем – вмиг омолодиться.
Мы от морщин оберегаем лица,
а души вянут: души не двужильны.
Часы идут, а механизмы пыльны.
Чтоб долго тикать – надо меньше злиться
иль в доме долгожителей родиться…
А снадобья – вредны или бессильны.
Дней не вернуть, где стрелка часовая
была медлительней, а горизонты чище…
Бычки в томате – как мы их любили!
Ломились полки от духовной пищи.
И всё казалось – вывезет кривая,
когда душой торжественно кривили.
Движуха
Зверь обыскался прежнего ловца;
ищи-свищи юницу, удальца.
Слова изжиты: взор, ланиты, лепет…
А жизнь, что интеллект искусный лепит,
уже не забирая широко,
колеблется, как маятник Фуко.
И, в ней не понимая ни бельмеса,
проворно сходим – под каток прогресса...