И вновь зазвучит траурная сирена. Сегодня начинается День памяти павших в войнах Израиля. Сегодня мы возносим молитвы за упокой их душ. Сегодня мы склоняем головы и вспоминаем их имена... и каждый год этот список пополняется, ведь наша война за Независимость не закончена. Сегодня нет политических споров, нет «правых» и «левых», скорбь объединяет всех. А когда закончится день скорби - сразу начнётся самый счастливый праздник День Независимости. Две эти даты - они неразлучны. Они неразлучны, как жизнь и смерть, как свет и тьма. И отделяет их всего один миг... Благословенна память павших ... 

День памяти павших: церемонии, мероприятия и запрет на посещение военных кладбищ

28 апреля по всей стране пройдут церемонии Дня памяти павших солдат и жертв террора.

В 11:00 по всей стране прозвучит двухминутная траурная сирена. После этого ВВС совершат полет над военным кладбищем на горе Герцля в Иерусалиме и над Залом памяти.

В 11:02 на военном кладбище на горе Герцля начнется официальная церемония Дня памяти. Церемония пройдет без участия публики, и в ней примут участие президент государства Реувен Ривлин, премьер-министр Биньямин Нетаниягу, министр обороны Нафтали Беннет и главы оборонных структур.

В 13:00 на горе Герцля состоится церемония памяти жертв террора. Эта церемония также пройдет без участия публики.

В 16:00 там же состоится церемония памяти бойцов подполья, погибших в борьбе за независимость еврейского государства. В этой церемонии публика также не примет участия.

В течение всего дня в Зале памяти на горе Герцля солдаты ЦАХАЛа будут зачитывать имена павших. Эта инициатива министра обороны Нафтали Беннета будет воплощена впервые в год, когда семьям павших запрещено посещать могилы близких в День памяти из-за эпидемии коронавируса.

В 19:40 на горе Герцля начнется церемония открытия мероприятий Дня независимости Израиля.

Напомним, что, начиная с 16:00 27 апреля, все военные кладбища закрыты для посещения. У въездов на кладбища установлены блокпосты. Полиция просит граждан соблюдать распоряжения правительства. Однако полиция не будет вступать в конфликты с нарушителями этого распоряжения и не будет штрафовать тех, кто, несмотря на запреты и разъяснительную работу, решит посетить могилы своих близких.

Утром 28 апреля премьер-министр Биньямин Нетаниягу распространил обращение к семьям павших. "В этом году мы отдаем дань памяти павших одновременно с борьбой с эпидемией коронавируса. Я знаю, как это тяжело, знаю, потому что хотел бы быть в этот день рядом с могилой моего брата, так же как и вы хотели бы посетить могилы своих близких. Они хотели бы, чтобы мы все продолжали жить в безопасности и берегли свое здоровье", – говорится в обращении премьер-министра.

Мероприятия Дня памяти открылись 27 апреля государственной церемонией, состоявшейся на горе Герцля в Иерусалиме. Президент государства Реувен Ривлин обратился к семьям павших. "Сегодня вы одни, каждый в своем доме. Мы не можем быть с вами, мы не можем стоять рядом с вами на военных кладбищах, не можем обнять вас, когда звучит сирена", – сказал он. Начальник генерального штаба ЦАХАЛа генерал-лейтенант Авив Кохави заявил, выступая на церемонии: "Несмотря на расстояние, весь народ Израиля сегодня с семьями павших. Каждый в своем доме останавливает обычный ход жизни и посвящает время памяти павших".

 

 http://www.newsru.co.il/israel/28apr2020/zikaron_7...Hmu8AC43vINJUDKuDls-layz9tXj5E

 

У него – только небо над головой, У него – вся земля под ногами, Он умел говорить с пожелтевшей листвой И о чём-то шептаться с богами. Он знал тайны приливов и белых лун Всех огней, что мерцают свечами, И гитара его – шесть волшебных струн Вместе с ним тосковала ночами. А потом он ушел в свой последний бой, Чтобы небо не отобрали, И теперь – земля над его головой, Но всё те же звёздные дали… Инна Костяковская

Звук сирены...пронзительная тишина... Звук сирены...замерла в безмолвии страна... Снова слёзы и боль, и снова тоска. А в душе огромнейший ноль, в душе пустота. Не придёт, не вернётся мальчик сегодня домой. А в душе по-прежнему скорбь - этот мальчик мой. А душе не смириться, не смириться с этим никак. Снова сердце так бьётся, когда слышит вдруг чей-то шаг. Понимаешь умом, что кто-то чужой, это не сын. Но невыносимо сердцу с болью один на один. Да, я понимаю, я не одна, со мной весь народ. Вспоминает о сыне моём, и сын мой живёт. Сын живёт в смехе бегущих детей, Сын живёт в улыбке твоей и моей. Сын не умер, он просто ушёл в облака, Он ушёл, чтобы Израиль жил, чтоб жила страна... Звук сирены... пронзительная тишина... С вечера 27.04.2020 по вечер 28.04.2020 в Израиле Йом ха-Зикарон – день памяти павших в войнах за независимость Израиля. В этот день вся страна чтит светлую память воинов, погибших в арабо-израильских войнах и отдавших свои жизни за независимость Израиля, а также память тех, кто погиб от рук террористов. Помним каждого. Зажжем свечи и вспомним. Они отдали свою жизнь за нас, за наше небо, за смеющихся детей, за страну, которая у нас есть.... Пусть будет благословенна память о них! Татьянa Луневa https://www.facebook.com/groups/israelforever.ru/

Лиза Юдин "Йом Зикарон" - это День Памяти не только погибших в войнах и военных операциях, но и День Памяти погибших в терактах. ...Автобус уже двинулся от «таханы мерказит», но шофер увидел бегущих детей, остановился и открыл двери… Спасибо водителю. Это были мои дети. Если бы он не остановился, они поехали бы на следующем. А следующий был тот самый, что не доехал 31 августа 2004-го… Шестнадцать лет прошло. А все, как вчера… 31 августа, 1 сентября. Всю мою жизнь эти дни перетекали из одного в другой. 31 августа – торжественная линейка, посвященная началу учебного года. Белые передники, огромные белые банты и астры. Неимоверное количество астр всех цветов и оттенков. 1 сентября – строгие коричневые платья, черные передники и все те же астры. Пахнущие свежей краской классы. Новенькие, еще чистые, тетради и учебники. Целый, еще без вырванных листов, дневник. Унылый и серый, не испещренный красными учительскими чернилами. Загоревшие и вытянувшиеся за лето одноклассники. Отдохнувшие и улыбающиеся учителя. Так было всю жизнь. В школе. В институте. В воспоминаниях. До 2004-го года. 31 августа 2004-го эта стройная цепочка была разрушена. Уничтожена напрочь. И теперь в эти дни я вспоминаю школу мельком, да и то не всегда… Я вижу совсем другое: два покореженных автобуса. Куски человеческих тел. Оторванную голову террориста… Жара невыносимая… Рядом со мной работают ребята-операторы Первого израильского телеканала. Работают по три человека. Один снимает, два на подхвате. Камера покачнулась и пошла в сторону, парень падает в обморок, второй тут же подхватывает камеру, третий оттаскивает товарища в тень. И так по кругу. Я в обморок не падаю, хотя лучше было бы упасть – на пару минут отключиться, ничего не видеть, ничего не слышать. Возле «шестерки» на сверкающем на солнце битом стекле разбросаны бело-розовые пятна. Тушки кур. Кто-то ехал с базара. Ярко-красная мякоть раздавленных арбузов смешивается с человеческой кровью… Фрукты, овощи, зелень… Страшный натюрморт. Он накрепко застрял в памяти. Я глушу его, загоняю глубоко вовнутрь, и надо сказать, удачно. Срабатывает инстинкт самосохранения. Вот только 31 августа и 1-го сентября никакие глушилки не помогают. Я возвращаюсь в 2004-ый. Я, как тогда, шестнадцать лет назад, чувствую запах раскаленного металла, горящей человеческой плоти, крови. Этот запах стоит в горле. Его нельзя перебить ничем: ни мятными жвачками, ни ментоловыми сигаретами… 1 сентября вместо астр – венки. Сплошная вереница похорон. Саваны и маленькие ящики, покрытые черным полотном с «магендавидом». Почему ящики? Там куски, в саван их положить невозможно. Читайте, не отворачивайтесь. Все смешивается в одну непрерывную цепь, все слезы в один непрерывный поток. И на фоне нескончаемой черноты совершенно белая голова мужа Тани Коротченко… Почему-то память удержала именно его… Обмороки. Крики. Чугунная голова и деревянные ноги. Авиэль Аташ (4 года) Дениз Хадад (40 лет) Эмануэль Йосеф (28 лет) Текала Тироайнет (33 года) Тамара Дибрашвили (70 лет) Шушана Амос (64 года) Карин Малха (23 года) Татьяна Коротченко (49 лет) Мария Соколова (58 лет) Розита Лайман (45 лет) Виталий Бродский (52 года) Лариса Гуманенко (48 лет) Элиягу Озен (58 лет) Наргиза Островски (54 года) Роман Соколовский (53 года) Раиса Форер (55 лет) Светлая всем память... Я вижу Сашу – водителя «шестерки», огромного усатого человека, разжавшего руками заклинившую дверь автобуса. С ним трудно разговаривать, он не слышит – разорваны барабанные перепонки. Яков – водитель «двенадцатки». Если бы он вовремя не сориентировался и не остановил свой автобус, жертв было бы гораздо больше. «Сорока». Ожоговое, детское, хирургия, нейрохирургия, ортопедия, реанимация (нас туда не пустили). Повязки, гипс, обожженные тела, невидящие глаза… Мальчишка лет 7-8 в детском отделении протягивает нам на ладошке горсть металлических шариков: - Это доктор достал из меня. А потом по семьям погибших. Там сидят «шиву». Дочь Розиты Лайман… Сын и мама Ларисы Гуманенко… Сын Раисы Форер… И опять совершенно белая голова мужа Тани Коротченко… Мы что-то говорим, нам что-то отвечают, показывают фотографии… В маленьком ресторанчике на заправке пьем водку. Молча. Водка не помогает. Не прочищает голову, не убирает запах, не растворяет ком в горле… Зачем я это пишу, спустя шестнадцать лет? Я писала это все годы и буду писать всегда. Чтобы помнили… Я возвращаюсь в 2004-ый. 4 сентября в Ашкелоне проходил общеизраильский митинг против произвола полиции. Митинг открывал председатель комитета в защиту прав и демократии господин Индикт. Начал он с того, что предложил всем присутствующим почтить память погибших в Беслане минутой молчания. Почтили. И никто: ни он, ни другие выступающие не вспомнили, что в сорока километрах от Ашкелона, в Беэр-Шеве еще сидят «шиву» по погибшим в двойном теракте. Беслан – это да, а «свои» – дело привычное… Я не хочу, чтобы было так. Я хочу, чтобы сначала были «свои», а потом все остальные. Я не хочу, чтобы «свои» было дело привычное. Я хочу, чтобы помнили и в первую очередь – «своих».

Паулина Чечельницкая для Майсы и другие гешефты 27 апреля в 06:55 ВТОРАЯ ЛИВАНСКАЯ Памяти солдат Армии Обороны, погибших в войнах Израиля Я сижу на стёршихся от времени ступенях лестницы дома, в котором живу. На мне старый халат, в спешке наброшенный на майку, волосы всклокочены, а на ногах нет даже тапочек. И ночь ли сейчас, или уже утро – я не знаю. Только что, ну буквально минуту назад, я бежала сломя голову вниз по лестнице с пятого этаж, перепрыгивая через ступеньки, взлетая, как птица, пытающаяся уйти от охотника... Вчера по радио объяснили, что обстрел необязательно пережидать в подвале: до него можно и не добежать... Поэтому я сижу здесь, на площадке между этажами, и медленно схожу с ума от истерического завывания сирены. Вдруг что-то ухает совсем близко: один, два, три... пять. Пять ракет упали только что на Тверию... Я вжимаюсь в тёплую, разрисованную детьми стенку и молюсь... ...Что-то такое уже было в моей жизни... Да, конечно, землетрясение! Ровно тридцать лет назад, когда моей младшенькой и года не исполнилось... Тогда мы тоже бежали по лестнице – кто в чём. А дом ходил ходуном, его качало из стороны в сторону, и он гудел, как живой... А ещё это было, но не в моей жизни, а в маминой... Они ехали в поезде – и вдруг налетели фашистские самолёты. Их вой был таким же сверлящим, жутким, как эта сирена. И мама бежала вместе с подругой, гонимая ужасом: только бы подальше от горящих вагонов... Неужели у каждого поколения должна быть своя война?.. Неделю назад мне позвонили родственники из Москвы . – Что там у вас в Израиле творится? – забыв поздороваться, прокричали они в трубку. – А что творится? – беспечно спросила я. – Всё, как всегда. – Так ты ничего не знаешь?! – На другом конце провода пришли в ужас. – Да включи ты в конце концов телевизор! У вас там солдат похищают, а ты нас успокаиваешь! Медленно, словно нехотя, засветился экран. По его диагонали бежали солдаты, расстилался седой дым и, накренившись набок, сиротливо и безжизненно давил землю наш подбитый танк... Это было похоже на знакомые кадры из фильмов о войне. Нет, не так: было бы похоже, если бы не ливанские кедры, не заросли можжевельника, не силуэт горы Дов и не голубой глаз озера Биркат-Рам... – Мамочки родненькие, – прошептала я, – неужели война? На следующий день был первый ракетный обстрел Тверии. Ещё не включили сирену, и никто не предупреждал население о необходимости укрываться в убежище. Мы приехали на работу, и вдруг по крыше что-то сильно забарабанило. Что это? И тут кто-то ворвался в раздевалку с криком: – Девочки! Тверию обстреливают ракетами! Ирреальность происходящего лишила нас страха. Господи! Скорей! Скорей позвонить детям! Где они сейчас? Хорошо бы дома! А вдруг поехали к озеру?! Ведь сегодня суббота, выходной день! – Умоляю вас! – кричала я в трубку. – Никуда не ходите! Сидите во внутренней комнате с окнами на юг! Только где её взять, эту «внутреннюю» комнату, если все окна квартиры смотрят на север, в сторону Ливана, откуда и летят к нам проклятые снаряды… Я многому научилась за эту войну, названную позже Второй Ливанской. Спать в одежде, чтобы при первых же звуках сирены быстро вскочить, не теряя ни секунды. Быстро бегать под звуки сирены, сжимая в своей руке тоненькую ладошку внучки. Сама же внучка научилась не плакать, когда над её головой бухало так, будто над Тверией разразилась декабрьская, с громом и молниями в полнеба, гроза. … Мы прячемся в убежище. Все смотрят друг на друга расширенными от ужаса глазами и молчат. Мужчины – многие из них пережили ещё ту войну, Отечественную, – разливают по пластиковым стаканчикам водку. Они пьют, стараясь заглушить в себе чувство тревоги, но почему-то не пьянеют. Мы сидим в старом неустроенном подвале с матрасами на полу на случай ночного обстрела, с полуразвалившимися диванами и запахом бедности и несчастья. Мы – это сорок соседей, с которыми у нас были порой не самые тёплые отношения. Наши прежние ссоры-раздоры забыты. Над нами пролетают несущие смерть ракеты. Случилась война, никому не нужная, чуждая нормальному человеческому сознанию. В едином порыве наши губы шепчут: «Шма Исраэль, адонай элокейну, адонай эхад»… «Слушай, Израиль, господь наш»… И мы чувствуем себя наконец-то единым народом. Как там сказано у Экклезиаста? «И втрое скрученная нить не скоро порвётся».