Александр БАРШАЙ, Элазар, Гуш-Эцион

 

 

 

 

Она, к великому сожалению, непоправимо больна и не в состоянии откликнуться на чаяния тех, кто так любит и ценит ее поэзию. Но стихи ее все так же открыты взыскующему сердцу, все так же волнуют и радуют душу. Стоит только открыть томики с ее строками.

 

Сама Рина Левинзон очень точно и емко сказала о своей поэзии и, в сущности, о себе самой:

 

Она во мне, как бытие,

 

Которое не выбирают.

 

Так раненый олень копье

 

Несет, пока не умирает.

 

Думаю, что и сейчас, когда она уже не в состоянии сочинять стихи, Рина, как незаживающую рану, несет в себе копье своей поэзии. Она поэт истинный, живой и животворящий. Какая радость услышать вдруг в грохоте и лязге нашего яростного бытия чистый, ничем не замутненный, поистине хрустальный голос светлой души! Души трепетной, щедрой, открытой миру и людям и вместе с тем ранимой, страдающей, мудро-печальной. И… пророческой, как душа всякого большого поэта:

 

Когда проснется ранняя синица,

 

и упадет на белый сон ресница,

 

неслышная печальница моя,

 

о чём я буду плакать, в чём виниться?

 

Конь занемог, и постарел возница,

 

кончается дорога бытия,

 

и где-то там мой приговор хранится.

 

 

«Нет лирики без диалога» — утверждал когда-то Осип Мандельштам и был бесконечно прав. (Кстати, какая удивительная перекличка с гениальным собратом Рины: «Жизнь упала, как зарница, как в стакан воды ресница. Изолгавшись на корню, никого я не виню»). Лирические признания поэта – не просто разговор с самим собой, они всегда обращены к собеседнику, причем, к собеседнику не какому-то конкретному, реальному. Душа поэта устремлена в объятия собеседника неизвестного, далекого. Собеседника, по слову того же Мандельштама, провиденциального, то есть, вечного, универсального. Только такой разговор, такая лирика – общечеловеческая, душевно всеохватная – и отличает поэта истинного от «литератора», от стихоплета и графомана, пускай даже и весьма одаренного.

 

И медленно, как строит муравей

 

свое жилье, я буду строить дружбу

 

с людьми других народов и кровей,

 

но Богу на земле несущих ту же службу.

 

И терпеливо, как трава к траве,

 

зерно к зерну, трудов не ускоряя,

 

я буду жить со всеми наравне –

 

потомок Евы, изгнанный из рая.

 

Или:

 

Господи, прости мне этот день,

 

свечку незажженную и тень

 

суетности над моей душой,

 

этот бег и этот страх смешной,

 

всю невнятность помыслов и дел…

 

Господи, что Ты сказать хотел?

 

Что ушло навеки с этим днем?

 

Ночь закрыла веки за окном…

 

И вновь не могу не вспомнить вещих слов Осипа Эмильевича о том, что «скромная внешность произведения искусства нередко обманывает нас относительно чудовищно-уплотненной реальности, которой оно обладает».

 

Поэтесса и сама признавалась в том, что:

 

Чем дольше живешь, тем прозрачнее пишешь.

 

Так кожей сухою обтянута кость,

 

и ласточка ниже, над самою крышей,

 

и все торопливей прощается гость…

 

Чем дольше живешь, тем отчетливей облик

 

пейзажа, что виден тебе из окна.

 

И горше напиток, и медленней отклик,

 

и к жизни, и к смерти — дорога одна.

 

Будучи вполне уверенной (и, возможно, вполне справедливо) в том, что слова в ее уста вкладывает сам Господь Бог («Какие могут быть слова нежнее тех, кто Бог найдет?»), Рина и впрямь обладает волшебным даром нанизывать слово за словом в пронзительный и чарующий венок радости и горя, смятения и любви, отчаяния и покоя.

 

А жизнь и есть тепло и торжество,

 

короткое паренье над веками.

 

Не надо добиваться ничего,

 

а просто жить, как дерево и камень.

 

И просто воздух медленный вбирать,

 

не умирать, покуда не приспело,

 

и не просить, и ничего не брать,

 

а только жить – легко и неумело.

 

* * *

 

…Просеивать просо надежды,

 

На мельнице воду молоть,

 

и знать, что печально и нежно

 

за мной наблюдает Господь.

 

Не ведать, что много, что мало,

 

не взвешивать скупо житье.

 

И пить из пустого бокала

 

сладчайшее в мире питье.

 

И, наконец, это:

 

Три кленовых листка на дорогу,

 

на последнюю эту тропу,

 

а потом прямо к облаку, к Богу,

 

к неизвестному людям теплу.

 

Две березовых тени на счастье,

 

золотистое облако ржи,

 

ясность дней, и туман, и ненастье –

 

все в котомку мою положи.

 

Только с этим я в путь и отправлюсь,

 

только этим и можно владеть,

 

да пером, что оставил журавлик,

 

песней той, что успела пропеть.

 

Слава Богу, Рина успела пропеть много песен (кстати, она иногда любила напевать свои стихи, а многие из них действительно положены на музыку и стали часто исполняемыми песнями), ее стихотворения для детей и взрослых составили около полусотни книг, вошли в десятки сборников, переведены на иврит, английский, немецкий, арабский, голландский языки. Она и сама нередко писала стихи на иврите (особенно – детские), и на английском. (Рина Левинзон по образованию – преподаватель английского языка). Поэтесса с удовольствием и успешно занималась переводами на русский язык стихов многих известных израильских поэтов.