Радость умереть счастливым.
- Мама, мы с Олей решили пожениться...Ну а сколько можно продолжать это хождение по кругу?! Ты считаешь, тридцать четыре года - это рано? Я проучился с ней семь лет вместе, мама! Тебе кажется, это маловато, чтоб узнать друг друга? В конце концов по отношению к Оле это уже не очень прилично, ее и родители, и знакомые всё спрашивают, почему мы не женимся, ей же неловко! Ну и вообще пора уже...У меня и на работе интересуются. Мне кажется, я и в мэнээсах хожу, потому что семьи нет - значит, мальчик! Короче, я в общем-то не советуюсь, я ставлю в известность, что мы с Олей подали заявление в загс и на кооператив. Ну перестань! Ну что ты плачешь?! Ну и что, что я до нее ни с кем серьезно не встречался. А это обязательно? Она же тебе нравилась всегда! Веселая, добродушная, профессия общая, хозяйка хорошая...Ну что ты еще хочешь, мама?!...
- Мил, я, честно говоря, в растерянности...Я ничего не понимаю... Вы вот с Костей женаты столько же, сколько и мы. И родили мы с тобой одновременно. А условия у вас, будем откровенны, даже более паршивые! Но я же вижу, как вы между собой! Как Костя с тобой! За километр видно, что вы - семья! А у нас чудно как-то. Может, оттого что долго встречались, все семь лет учебы...Может, оттого что Толя вообще мало эмоциональный, вялый немножко, только бы в книжку уткнуться или в саду ковыряться...Все-таки поздно в тридцать четыре жениться, наверное, привык один, т.е.с мамочкой своей, вот я и в стороне, даже ребенок его не очень занимает!
Ты думаешь, мамаша накручивает? Да вроде у нас с ней все нормально, тем более что живем отдельно...Вот именно - отдельно...Мы и с ним живем отдельно! Я в одной комнате с Лизонькой, а он - в другой...В каком смысле-в каком смысле?! - В прямом! Как приходит из лаборатории, поест быстро один на кухне - его наша еда раздражает видом и запахом, моё армянское - острое, кинзу он, видите ли, не переносит, а Лизочкино - молоком кислым отдает. это ему тоже противно. Поест - и сразу в свою комнату, диссер строчить. И там же спит один. У нас, говорит, душно. Даже не спрашивай, раз в месяц. И то, если я пристаю. Да не о чём! Я на потолок уже лезу! Сама себя уговариваю, что это не главное, что он устает, что мало опыта...К пенсии как раз наберется! Только непонятно, где и с кем. Себя уже возненавидела. в зеркало смотреть не могу, во всем себя виню...Но, понимаешь, тогда бы он уходил...Баба бы другая появилась...А он тут, под носом, один, а я - ни к чему. Не знаю, что и думать и что делать!
- Мам, что ты от меня хочешь услышать?! Мы с Олей живем уже двадцать лет, и все двадцать лет ты меня мучаешь одними и теми же вопросами. Нет, я не разочарован в своем выборе. И не кисну. И не собираюсь разводиться. И не подозреваю ни в чем Олю. Мам, каждая семья живет по-своему! Вы с папой вообще никуда не ездили, поэтому ты считаешь, что вы отдыхали вместе. А вы просто не отдыхали. А мы, слава Богу, имеем такую возможность! Да, и совсем неплохо отдохнуть в том числе и друг от друга! Да, мне нравится ездить на экскурсии по разным городам, а Оле нравится лежать на пляже. И я не понимаю, почему не могут быть довольны оба! И Лиза уже достаточно взрослая, чтоб тебя не обременять, а ,наоборот, тебе помогать, а через пару лет она вообще будет жить своей собственной жизнью. Которая, кстати, тоже будет отличаться не только от твоей, но и от нашей с Олей. И тоже имеет на это право. Мам, если ты будешь изводить мня этими допросами, ты добьешься, что я перестану так часто здесь бывать, хотя сад и розы - моя главная отдушина! Ну, конечно, и вы с папой, даже смешно сомневаться! Ты лучше пей витамины, что я с Алтая привез, и ходи аккуратненько, я же вижу, какой тремор у тебя! Береги себя и не морочь себе голову моей жизнью. Все у нас хорошо!
- Мил, не надоел вам Толя соседством своим? Как родители его умерли, я вообще думала, что дачу продадим, а он здесь торчит больше, чем в Москве. Ой, я тебя умоляю! Кому эти розы с пионами нужны! Лизке вон мальчики уже дарят, а мне пациенты мои. Вообще какое счастье, подруга, что я тогда в военный госпиталь работать перешла! Не смейся! Да, гарнизон! Да, портупеи! По крайней мере я перестала с ума сходить от того, что Толя мою кровать за километр обходит. И, честно говоря, мне совершенно плевать, как он обходится. Мы с ним прекрасно сосуществуем, ни разу не ругались за тридцать лет! Лизку он обожает, в институт ее засунул и еще диссер ей напишет! На себя одеяло не тянет, претензии у него скромнее наших, а то, что мы не спим вместе сто лет, так еще спасибо надо ему сказать. Не большая была радость...А мне достаточно два раза в год в санаторий МВО съездить, чтоб эту тему закрыть и хорошо высыпаться! Не поверишь, но я не только не жалею, что мы так жизнь прожили, но и Лизке желаю, чтоб только не хуже! А страсти эти мавританские и сцены у фонтана даром не нужны!
- Аллё, Мила? Мил, это Толя Касаткин. Вы же зимой на даче не живете? А не боитесь оставлять, залезают же все время? Я понимаю, что Костя периодически ездит, но между его наездами можно пять раз ограбить и три раза сжечь. Я что подумал, вы не возражаете, если я на зиму на нашу половину жильца какого-нибудь пущу. Сдам дешево, пусть живет и приглядывает заодно. Дым из трубы будет валить, свет гореть - вот никто и не полезет. И я буду иногда заезжать, я Подмосковье зимнее обожаю...Кстати, и Костю твоего освобожу...
- Мил, привет, это Оля Касаткина. Ты на дачу не заезжала? Не знаешь, кому там Толька сдал? Говорит, парень такой чудесный, из строительного треста. Говорит, высоченный, стройный, на лыжах бегает и снегом обтирается. Хотя чем там еще обтираться при отсутствии удобств...Но, видно, правда парень незаурядный. Толя стал каждую неделю ездить, говорит, есть о чем поговорить с ним, пообщаться...Я вот думаю, может, Лизку мне с ним заслать? Все-таки ей уж тридцать четыре скоро, а все одна. Вот и хотела у тебя спросить, может, ты видела или знаешь про него что-нибудь, а то у Толи не добьёшься ничего, даже точно не знает, сколько лет ему. Ну ладно, если ты или Костя заедете, присмотрись там и мне расскажи, ладно?
Анатолий Сергеевич приехал на дачу часов в семь, как обычно. Уже темно было - зима...Прошел через террасу в дом и поразился, как сильно было натоплено - аж дверца у печки раскалилась и светилась красным сказочным светом. На дрова пошла старая замерзшая в прошлом году яблоня, огонь потрескивал и пахло не только дымом, но и немного яблоками. Жилец, видно, собирался мыться, оттого и натопил так сильно. Посреди кухни стояла лизкина еще цинковая ванночка и два нагретых ведра воды. в одном плавал ковшик. Парень не слышал, как вошел Анатолий Сергеевич, и не заметил его в темном углу кухни, быстро разделся и встал обеими ногами в детскую ванночку. Анатолий Сергеевич не дыша смотрел на него. И сам испугался своего взгляда. А еще больше испугался того, что понял, почему он, старый, почти проживший уже жизнь человек, ездит сюда в каждый свободный день и сидит рядом с этим здоровым туповатым парнем, пьет с ним чай, таскает ему сладости, которых не носил даже Лизке, говорит с ним сам не помнит, о чем, и счастлив, как не был счастлив никогда в жизни. От страха он вжался в стул, старый стул заскрипел, парень резко обернулся и увидел в углу съежившегося старика-хозяина, с багровым апоплексическим лицом и детскими испуганными глазами. Жилец от неожиданности сам вздрогнул и разозлился. - Ты чё, дед, рехнулся?! Чё, в музее или в бане?! Он шагнул в сторону Анатолия Сергеевича, угрожающе замахнувшись помятым медным ковшиком. Но старику уже не было страшно. Сердце остановилось, подарив ему радость умереть счастливым.