"Исчезнувший мир" Алекс Левин, Израиль
ЖЁЛТЫЕ ЗВЁЗДЫ
В феврале холоднее, особенно ночью,
Правда звёзды на небе всё ближе и ближе.
Я шепчу тебе, мама: "Люблю тебя очень".
Просто так, про себя, знаю, ты не услышишь.
Мне и звёзд этих будет сегодня не видно,
Мне б молиться, кричать до икоты проклятья,
Но я просто молчу, просто, мамочка, стыдно,
Что сорвали с меня моё белое платье.
Здесь давно не слышны ни рыданье, ни стоны,
Здесь не ждут ни спасенья, ни тайного знака,
Мне пятнадцать всего. Я стою обнаженной,
Как десятки других, посредине барака.
Лай собак, первый шаг босоногий по снегу,
Я шепчу в забытье: "Я люблю тебя, мама",
Через сорок минут на скрипучей телеге
Повезут моё тело от камеры к яме.
Я по снегу иду. Кто палач мой и судьи?
Кто отравит меня? Впустит газа отраву?
Но пока я жива, вспоминается штрудель,
Вспоминается мама и домик в Варшаве.
Через сорок минут я взлечу в поднебесье,
След от жёлтой звезды промелькнёт, как комета,
Моё тело досталось коричневым бесам,
А душа улетела. Меня больше нету.
Стало холодно очень, и темень всё ближе,
Обжигает морозом и пальцы, и ноздри,
Мама, мама...Тебя никогда не увижу,
Может встретимся в небе, как жёлтые звёзды...
Александр Гутин
"Road to Hell" "дорога в ад"
We will never forget! Мы никогда не забудем!
Sketch by Alex Levin Эскиз Алекса Левина
ЙОМ ХА-ШОА
Мсье Эпштейн, Вы богаты, живёте в Париже,
Ваша жизнь словно слеплена из шоколада,
А слыхали о деде своём, об Элише,
Что сожжён был в гудящей печи Бухенвальда,
Как нацисты его привезли из Прованса,
Превратив жизнь людскую в смертельную драму? –
Уцелеть не имел ни малейшего шанса,
Но спас чудом Эстер – Вашу милую маму.
Пан Иоффе, Вы в детстве избегли погрома!
Кто ж не знает, что в Польше творили с «ж*дами»?
Слава Б-гу, лет сорок с лихвою, как дома –
Хайфы жаркое солнце сияет над Вами.
Хаим Шульман, москвич богатырского роста!
Ваша бабушка Циля была медсестрою –
Нет могилки с табличкой, тем паче, погоста –
Танк смешал её с глиной под Курской Дугою.
Отзовитесь, любимые братья и сёстры,
Из Канады и США, Аргентины, Алжира!
Вновь стоит наш вопрос, и достаточно остро,
Средь безумств оскоплённого подлостью мира.
Нашей гибели жаждут убийц миллионы,
В чьих сердцах только злоба, и яд, и коварство,
Гимны их – наши крики и смертные стоны,
Но у нас есть Израиль – своё государство,
Что стоит, словно воин – подобье форпоста,
Между жизнью и смертью, стучащейся в двери,
И святыню хранит – память жертв Холокоста,
Чтоб не шли никогда на закланье евреи.
Горький Йом ха-Шоа проникает в сознанье,
Душу жжёт день и ночь негасимое пламя,
Тяжкий Йом ха-Шоа – страшный миг мирозданья,
Вечный Йом ха-Шоа. Кадиш. Боль. Слёзы. Амен!