(продолжение предыдущего поста)
Катя шла вперед, и ей впервые в жизни казалось, что она проживет вечно. Тридцать лет – это уже была вечность, и сколько еще впереди… даже просто одна поездка в автобусе может стать откровением. Она еще может стать счастливой.
Ведь ты читала обо всех этих парнях и девчонках, что смогли стать легендами. Ну же, измени мир. Ты сможешь, детка.
Ветер был так нежен, он уносил все неприятные мысли. И Катя уже ни о чем не думала, только прижимала руки в груди, чтобы душа не вырвалась наружу, чтобы не бросила ее здесь, в одиночесвте на поле. Она шла скоре, и ноги путались в траве; она спешила скорее обратно, к лесу. Совершенно точно, она вышла с другой стороны, но дождь начинался, ( и ветер! Боже, ветер!..) а туман спал, и мир стал стеклянным, четким до боли. Было так светло, что Кате захотелось натянуть кофту на лицо, закрыться от смертельной ясности.
Она не могла курить дома, а когда курила на улице, чувствовала себя полной идиоткой. Катя замерзла. Ее тянуло покурить, выгнать из легких дым горьковатой обиды.
Ты любишь курить, лежа в постели, но твоя мать сходит с ума, когда видит тебя с сигаретой.
На всякий случай Катя всегда имела при себе пачку сигарет. Она с наслаждением срывала прозрачную оболочку, душила ее и запихивала в карман. Сигареты, такие сухие и теплые… Они даже лучше конфеток. Продрогшие руки не слушались Катю, из тугого строя трудно было достать белую палочку… Катя выуживала зажигалку, провалившуюся под подкладку; она тряслась от нетерпения, она торопилась. Сигарета выскакивала из губ, и пришлось прижать фильтр зубами; она просмотрела каждый карман, пока наконец не нашла ее… Огонек мелькнул и пропал, одной рукой она не могла даже чиркнуть зажигалкой!..
Что за жизнь.
Первая же затяжка сбила Катю с ног. Дождь пошел сильнее, каждая капля отнимала у Кати еще один шанс, - она торопилась не зря.
Первая же затяжка сделала холодный мох мягким диваном.
Наверное, было бы лучше оказаться теперь дома.
Но там – мама.
Давайте поговорим о моей матери.
Она лежала и смотрела в небо, а мысли выходили из огромного, слабого тела вместе с дымом, дымом, дымом… Спина намокала медленно, и все стало медленное; это было время для Кати подумать.
Давайте поговорим о моей матери.
В слабом теле вдруг появились силы; ярость поднимала Катю на ноги, и она невольно поднималась на локтях, садилась, и смотрела перед собой, а на самом деле – в серые глаза своей матери.
Дверь ее дома была дверью, которая била тебя сзади в спину; дом ее был тем местом, откуда Катя сбегала на облачно-легких ногах.
Я и моя мать.
Одно из времен навсегда осталось в ее сердце. Тот день, когда она решила убежать от матери. Ей было двадцать пять – достаточно серьезный возраст для того, чтобы принять решение, и поменять к чертям свою жизнь!
Ей было двадцать пять, у нее не было работы, и все дни она могла проводить в том, что блудила целыми днями по туманным пустым улицам района. По целым дням она могла никого не встретить, и это было единственной наградой за тошнотворные беседы с Мамочкой.
Сумка была такой легкой и тягостной, и совесть тоже, зараза, цеплялась за узкие джинсы, стягивала их вниз, так, что еще шаг –и парень с каштановыми волосами увидить расцветку (клубнички на белом) твоих трусов. Деньги на твою будущую жизнь, утянутые из ящика с маминой драгоценной бижутерией. Катю утягивало к метро тем же магнитом, что и всех, а всякие смурные люди с тяжелыми сумками были ее сообщниками в маленьком побеге.
Катя лежала навзничь и выпускала дым в небо. Капли дождя падали ей на лицо, и эти конвульсии неба, плачущего на ее плече, передавались ей. Ветер, - она был так нежен с ней, а теперь только дождь, и дождь, и стеклянная ясность. Куда все пропало?
Она мечтала бы спрятаться в шкаф. Там была ее волшебная зашкафная жизнь.
Дым в небо. Ее тело превратилось в кусок мяса, в тело великана, Гулливера, притянутого к земле своим весом.
Она шла, и метро, и вагон казались все ближе и ближе, и потом, переступив дверь, она не смогла бы больше вернуться назад; это больше было похоже на самоубийство, чем на освобождение. Она бы села в вагон и у нее не стало бы духа вернуться обратно, и она полетела бы куда-то, куда? Наконец, она свернула в какой-то переулок, один из тех, в которых слонялась медленными, пружинными шагами всю свою жизнь; он спасал ее от чего-то, от самой себя, от принятия решения, от прыжка в другую жизнь. В нем оказалось так уютно, хоть и женщина в милицейской форме заглянула ей в глаза.
В тот раз ноги привели ее обратно к дому; и обратно она бежала, неслась прыжками, как ни странно, и в дверь вошла, поющая и легкая. Спокойная и счастливая, что равновесие не нарушилось.
Моя мать.