ПОЧЕМУ РОССИЙСКАЯ СИСТЕМА БЕСПОЛЕЗНА ДЛЯ ДРУГИХ НАРОДОВ.

[508x424]

Один из лозунгов, под которыми в России проходит 2015 год, – лозунг интеграции. С начала года стартовал Евразийский экономический союз; к нему уже присоединилась Армения и скоро присоединится Киргизия; в Астане Владимир Путин недавно заговорил о скорых перспективах валютного союза. Но стоит ли ждать от постсоветского интеграционного проекта значимых результатов? На мой взгляд, нет – и на то есть два основания.

ТРИ МОДЕЛИ.

Первая причина носит скорее исторический, культурологический и ценностный характер. Сегодня часто говорят о трех глобальных центрах силы – североамериканском, европейском и восточноазиатском. Это справедливо во всех отношениях: если понимать под первым США, Канаду и Мексику, под вторым – Европейский союз, а под третьим – Японию, Китай, Корею, Сингапур и Тайвань, то доминирование трех центров силы над остальным миром выглядит тотальным. На них приходится, по статистке МВФ, 63,7% глобального ВВП по ППС, 75,9% мирового экспорта, 84,5% зарегистрированных патентов, 70,6% глобальных расходов на вооруженные силы.

Здесь живет более 85% мирового «среднего класса», эти регионы держат под своим контролем глобальные инвестиционные и транспортные потоки. Но главное – в том, что в каждом из «центров силы» есть еще и «центр разума»; в каждом заложена определенная модель, которую можно принимать или отторгать, но которую при этом другие государства способны копировать и адаптировать.

Если вы правы и уникальны, то тогда какую модель вы собираетесь продвигать? А если у вас есть модель для распространения, то тогда, простите, грош цена и болтовне про уникальность

Североамериканская (или англосаксонская) модель – самая вариативная; она основана на идее личной свободы, незыблемости частной собственности, верховенства права и демократии. Эта модель максимально высвобождает потенциал частной инициативы и использует его. Сегодня она распространена от Великобритании через США и Канаду до Австралии и Новой Зеландии; при этом многие латиноамериканские страны периодически хотят ее инкорпорировать (и порой, как в Чили, достигают хороших результатов).

Восточноазиатская модель менее вариативна – здесь в основе лежит этатистская хозяйственная система, в которой государство имеет куда большее влияние на все стороны жизни, чем в большинстве других богатых регионов мира; политические свободы ограничены (или были ограничены до последнего времени), что компенсируется либеральным экономическим курсом. Недостаток демократии дополняется акцентом на компетентность; проблемы с инновациями – упором на заимствования. Эта модель примитивнее англосаксонской, но легче воспроизводима: история азиатских экономик последних 70 лет – это история «гусиного клина», и этим все сказано.

Наконец, европейская модель – наименее вариативная; в Старом Свете ценности преобразованы в нормы; традиции – в институты; история – в императивы внешней политики. Эта модель, основанная на социальной солидарности, порождает и солидарность международную, будучи единственной создавшей специфическое квазигосударство, называемое Европейским союзом (к этому сюжету мы еще вернемся).

Все три модели объединяет несколько черт. Во-первых, их принципы легко формализуемы, а целевая задача без труда поддается формулированию. Во-вторых, каждая из моделей реплицируема, и именно реплицируемость и придает им их значимость. В-третьих, все модели ставят глобальное (или, по крайней мере, региональное) выше национального и потому представляют собой открытые развивающиеся системы.

И, наконец, что самое важное – каждая из них развивается, по сути, без оглядки на остальные. Ни американцы, ни китайцы не сравнивают себя каждый день с Европой. Ни одна из систем не полагает себя «не-Америкой» или «не-Китаем» – и «это многое объясняет».

Современная Россия радикально выпадает из данного ряда центров консолидации. С одной стороны, она декларирует свою особость – причем это не та идеологическая, открытая в будущее особость, которая была свойственна обществу советского типа, а скорее националистическая особость, которая (по крайней мере, официально) основывается на уникальной истории, «русскости» и православии. Заметим – и американская, и европейская, и даже азиатская модели, во-первых, скорее территориальны, чем идеологичны, и, во-вторых, нерелигиозны, во всяком случае в открытом и показательном ключе. С другой стороны, подчеркивая собственную особость, Россия постоянно определяет себя как антипод чему-то иному: в прошлом – как православная страна католическому миру; затем как социалистическая – капиталистическому лагерю; сегодня дело дошло до утверждения отличности от «Европы», понимаемой в очень примитивном, а скорее даже самими нами придуманном смысле.

Эти особенности России не только противопоставляют ее основным центрам цивилизационного притяжения (что заведомо делает страну слабой, но агрессивной), но и создают куда бóльшую проблему – ведь, согласитесь, как минимум немного странно видеть центром интеграционного объединения государство, более всего кичащееся своей уникальностью. Если вы правы – и уникальны, то тогда какую модель вы собираетесь продвигать? А если у вас есть модель для распространения, то тогда, простите, грош цена и болтовне про уникальность. Но у России ни того ни другого не получается.

Россия – не модельная страна. Она может быть притягательной, когда, по сути, отрицает собственную сущность – и именно это и происходило с ней в советскую эру. Отказавшись от русскости, каленым железом выжегши православие, восприняв одну из самых универсалистских идеологий, отрицавшую любые примордиальные различия между людьми, Россия стала глобальной державой, вокруг которой объединились не только ее бывшие колонии, но и многие страны мира. Возвращаясь же теперь «к истокам», она отказывается от таких претензий на лидерство – даже и в ограниченном пространстве. Российская система нереплицируема, а потому бесполезна для других народов.

Источник