Безумным шумом город въедается в поры,
Своей черно-белой палитрой забрызгав былой простор.
Я просто выключу свет и просто задерну шторы.
За бетонными стенами мир был, да только пустой.

Под атмосферу вросла еще одна оболочка,
Где больше не просят воздуха мои кровяные клетки.
Вот вам эволюция - это же жирная точка.
Кости былого времени в каждой несущей стенке.

А город въедается в душу и рвёт её прямо в клочья.
В воздухе комом осела вся суета и пыль.
Живые выходят из дома на улицу только ночью.
Лишь ночью можно создать там свой собственный мир.

Погребальный костер чистоты, красоты и добра,
Точно морг в тех пустых городских коробках,
Бездушных до каждого атома и ядра.
Наш мир - люминесценция тонущей лодки.

Что-то кроется там, где трамваи сбиваются в стаи.
Аппликацией общего счастья лежит на руинах.
Что-то то, что заставит снега растаять.
То, о чем поют песни и пишут картины.

В закоулках играет ветер хард-рок и гранж.
В телефонных будках, чуть слышно, Брамс и Шуберт.
Точно кто-то рисует жестокий неправильный шарж.
Шарж о том, что наш мир окончательно умер.

Видишь свет на восьмом этаже в окне?
Это значит, что там где-то варится кофе.
А ещё где-то там города утопают в огне.
Где-то плачет ребенок, которому очень плохо.

Где-то град из ракет, дождь и ветер из пуль,
Мать, дрожа, закрывает ребенку глаза,
А отец подставляет под пули усталую грудь.
Это значит, что - к чёрту! так больше нельзя.

Это там. А у нас за окошком луна.
И коробки, где заживо мертвые души.
И на карте похожи все чёртовы города,
Что так безжалостно и ненасытно нас душат.

Там, где трамваи сбиваются в стаи,
Пустых историй нелепые сводки.
Я не знаю, как жить, я не знаю.
Наш мир - люминесценция тонущей лодки.