Достаточно давно прочитала продолжение в свое время нашумевшей книги, все  собиралась раздербанить книгу на цитаты, ибо пишет Минаев вполне съедобно и найти вкусные цитаты не проблема, да все руки не доходили. Но вот выдался свободный вечер и вуаля. Делюсь вкусняшками:

[400x532]
 

•       … отношения с женщинами стали напоминать аренду дорогих автомобилей. Ты непременно хочешь покататься, но постоянного желания обладать у тебя нет…
•     «Тебе хорошо со мной?», — задаёт она вопрос, который вот уже три тысячи лет возглавляет посторгазмический хит-парад.
•      Книги несут две функции — социальную (свидетельствуют о твоем высоком духовном развитии) и прикладную (на них удобно ставить пепельницу).
•     Нет, реально, я неделю жил шведской семьей! С ее мамой, сестрой, дочерью, мужем и кошкой. Все это время я тусовался в окружении их проблем... 
•       - Ты бы не пиздил под руку, а? - раздражается Панин. - Сам топографический кретин, а туда же!

         - От моего кретинизма страдаю только я сам, а от твоего вынуждены страдать дру... - Договорить я не успеваю, потому что Антон резко тормозит и мне приходиться упереться рукой в панель, чтобы не вышибить лбом стекло. - Аккуратней нельзя?!

•      Сказать о том, как это должно быть постыдно: шантажировать человека таким способом. Напомнить о... но чувствую себя использованным презервативом. Не могу назваться самым доверчивым из ныне живущих, но и самым черствым - тоже.
•      Я не знаю, как правильно отвечать, когда тебя убивают. Я не знаю, стоит ли отвечать вообще.
•       Нам бы с тобой сначала переспать, а потом познакомиться. Мы нашли бы много общего. А все эти полутона, намеки и недомолвки прелюдий только вредят.
•      - Дашенька, ты похожа на мою бывшую жену                                                                                                                                                                            - Ты был женат? - В ее глазах сквозит тревога.                                                                                                                                                                         - Нет, не был. Но так вести себя могла бы только моя бывшая жена!

•       - "Мы плохо кончим все, какая разница, с кем!" - напеваю я в ответ.
•      Отсутствие этой чертовой духовности русской женщины. Хелен не стремилась быть матерью-другом-соратником-любовницей-женой, она не заполняла абсолютно все мое пространство, не дышала со мной "одним глотком воздуха". Она не отличалась всепрощением. И не хотела спасать. Вообще спасение - это жизненная миссия русской женщины. Кого спасать, неважно: любимую собаку или любимого человека. Я нахожу в этом некоторое лицемерие, если хотите. Спасающая русская женщина прикрывает этой жертвенностью свою тягу к сверхобладанию объектом. Тягу сделать кого-то своей полной собственностью.
•            - Ты предлагаешь мне воровать идеи здесь и воплощать там, членистоногий ты мой?

               - Воруют бездарности, гении заимствуют, неуверенный ты мой!

               - Я обосрусь...

               - Ты уже обосрался...

•               - Все зависит от того, как себя позиционировать!
•     Господи, ну почему я такой, а? Ну ведь ты мог сделать меня хорошим диджеем, водителем маршрутки (пожалуй, нет), владельцем небольшого кафе в Париже, - а сделал идиотом.
•       Момент, когда женщина позволяет вам наблюдать за своим утренним туалетом, ошибочно принимается мужчинами за высокую степень доверия и начало влюбленности. В реальности это означает лишь то, что вы стали еще одним предметом ее личного пользования. Этакий хозяйский копирайт.
•       В борьбе с самим собой главное - не победа, а участие...
•       – Почему? За что? Почему ты не можешь остаться мужчиной и просто сказать, что не любишь меня больше? Зачем тебе нужно обязательно уничтожить меня?
•     — Когда‑нибудь поймешь! – задыхается она.

             —  А ты, я надеюсь, когда‑нибудь поймешь, что конец истории – это конец истории. Что спекулировать на самоубийстве низко, а искать любви там, где ее никогда не было, – глупо.

– Ты подонок! – шипит она.

– Я когда‑то говорил обратное? Зато ты – богиня! Но слишком навязчивая. 

•     "Мне уже не жарко в свете твоего неона, Москва".
•      Она гладит меня рукой по щеке. Очень нежно. Нестерпимо нежно, хотя мне отчего-то хочется, чтобы оцарапала.
•       Перед глазами плывут цветные круги, желудок отчаянно сводит, но становится значительно легче. Глаза слезятся, я смотрю на город сквозь пелену и не понимаю, от чего меня на самом деле стошнило - слишком много виски или слишком много Москвы?
•  Москва - ты не злая, нет. Ты какая-то безучастная. Может быть, мы сами тебя такой сделали? Тем, что каждый старался урвать себе хотя бы крохотный кусочек твоего сарафана в псевдорусском стиле? И соскоблить твою позолоту на стразы или погоны? И теперь ты как профессиональная блядь - всем даешь, но никого не любишь. Или, может, это оттого, что я не твой ребенок, Москва? А чей я, скажи, город-герой?
•     - У нас, видимо, у обоих старая болезнь. Сначала переспать, а потом узнавать человека "поближе".
•   Что ты привязалась к моей работе? Ты думаешь, это так удивительно просто? Раз - и снялся. Просто - мучиться творческими кризисами? Убивать себя алкоголем и наркотиками? Просто - просыпаться ночами и кусать подушку, чтобы не заплакать, оттого, что тебе кажется: ты творческий импотент?! Это, блядь, просто?! Просто - биться головой о чужих людей, чужие эмоции, биться в кровь, когда вокруг никого? Биться, чтобы высечь ту единственную искру, которая поможет тебе загореться один раз в неделю на пятьдесят минут?
• Может, позволить себе влюбится, раз уж нечем себя убить?
•    

– Нарываешься на комплимент?

– Нет, – становится грустно, – какие уж тут комплименты.

– Знаешь, – она продолжает гладить меня по волосам, по щеке, – ты какой‑то колючий, будто тебя не долюбили в детстве... или по жизни... – и в ту же секунду отдергивает руку, будто испугавшись собственных слов.

– Я не знаю... то есть... никогда не думал об этом. Может, ты и права, – притягиваю ее к себе. «Интересно, кто и как сильно любил тебя в этой жизни, Наташенька», – думаю я, пока наши запахи не смешиваются, унося обоих в мятную муть с привкусом алкоголя на губах.

•        – Мне кажется…. что я... очень люблю детей, – говорю я, гладя ее по щеке.

                 Вместо того, чтобы просто сказать: «Я люблю тебя».

•     «Не отпускай меня. Пожалуйста. Ты даже не представляешь, как давно со мной это состояние тоскливой безучастности ко всему. Я не хочу, чтобы ты спрашивала об этом, просто поверь, так оно и есть. Я устал. Я боюсь себе признаться, что только и делаю, что убегаю, ото всех сразу. Так же, как ты. Каждый из нас когда‑то надеется прибежать к самому себе. А вдруг эта точка у нас с тобой одна? Скажи, возможно ли это? Хотя бы соври, мне будет легче. Я буду знать, что где‑то есть место, в котором меня кто‑то ждет».
•    Мы боимся собственных признаний. Мы боимся даже попытаться влюбиться, всюду ожидая подстав. Господи, кто же так нас обидел?
•   – Никогда не понимал, что так привлекает русских людей в караоке? – слышится сверху.

           – Водка, – поднимаю голову, вижу Хижняка, достающего сигарету.

•    Ненавижу все это, ненавижу себя в этом...
•   Мне по фигу, кто с кем спит, если честно. Главное, с кем сплю я!
•   – Последний вопрос. Можешь не отвечать. Тебе легко было сказать первый раз: «Я люблю тебя»?

– Мне? – Он задумывается. – Сложно. Это всегда сложно. Как раздеться перед незнакомым человеком.

•     Погода стояла еще гаже, чем накануне, и к дождю прибавился порывистый, пробирающий до стелек в обуви ветер.
•       <…> почему получается, что правда – единственная версия, в которую никто не верит?
•   Мне жалко нас, потому что мы разучились верить другим. Убивали в себе это чувство годами. Транжирили его, размазывали по стенкам недопитых бокалов, топили в виски. Мы и себе‑то больше не верим, что способны быть искренними.

        Очень трудно быть красивыми и успешными одиночками. Таким, как мы, наверное, место в зоопарке, на потеху публике, или в перекрестье объективов, где каждый может убить тебя фотовспышкой.

•    – Я люблю тебя! – Она обвивает руки вокруг моей шеи и прижимается ко мне. – Я боюсь за тебя, я не хочу тебя терять… не хочу!

– Нет. – Я мотаю головой. – Нет...

Несколько минут мы сидим, обнявшись. Молча. Я дышу ее запахами, я смотрю на мир сквозь ее спутанные волосы. Мне хорошо. Кажется, что я здесь давно. И здесь я – дома.

•      Скольжу по ней взглядом – волосы, шея, запястья. На левой ноге, чуть выше пальцев, красная черточка и выступившая кровь. Видимо, стакан, или ваза.

Опускаюсь на колени. Двумя руками беру ее ступню.

– Что ты делаешь?! – рычит Наташа.

– Перед тем как я уеду, можно оказать тебе первую помощь? – Должно быть, мои глаза достаточно кроткие. Или недостаточно? – Там может быть осколок.

Подушками пальцев щупаю ранку и вокруг нее. Кажется, просто порез. Касаюсь ранки губами. Слизываю кровь.

– Мне хочется тебя убить, – доносится с дивана.

– Угу, – мычу я, – ты сделаешь одолжение обществу.

– Или сделать так, чтобы тебя никогда не существовало!

– Это сложнее.

– Иногда мне кажется, что я всего лишь один из пунктов в твоем органайзере.

– Я давно не веду органайзер. – Целую каждый палец по отдельности.

– И я за это себя ненавижу.

– Если бы ты знала, как я себя за это ненавижу!

– Ты противный, капризный, самолюбивый мальчишка. – Она вцепляется ногтями в мои волосы и тянет к себе.

– Но это еще не повод, чтобы бросить меня из‑за случайного эсэмэс. – Смотрю ей в глаза, и, честное слово, раскаиваюсь. В том... чего не было.

<…>

– Тебя уже бросали?

– Нет, – честно говорю я.

– Я буду первой, – она наклоняется ко мне, – только сначала задушу. С трупом расстаться легче. 

•    Когда смотрю это кино, все время задаюсь вопросом, какого черта в жизни так происходит, что человек безумно влюбляется только в того, кто ему явно не пара? В того, с кем и так ясно: хеппи‑энда не будет?
•      Счастье – это когда постоянно хочется целоваться в лифте. А когда ты впервые не захочешь это делать в лифте – значит, счастье кончилось.
•      Я смотрю на нее с минуту, потом наклоняюсь и как‑то особенно судорожно целую, пока хватает дыхания.
•     Трудно оставаться джентльменом после половины бутылки виски. Поэтому лучше молчать. Лучше сосредоточиться на чем‑то бесполезном. Например, разборке груды компакт‑дисков в кабинете. Или просто пойти спать.
•   Но ревность съедает по частям. Не дает уснуть, не дает сконцентрироваться ни на чем, кроме нее. Заставляет фантазировать. У тебя уже есть тысячи вариантов того, как все происходит в эту минуту у нее с ним.
•   Это была странная история. Вы расстаетесь по два раза на неделе, точно зная, что это навсегда, потому что слишком уж вы разные. А назавтра опять начинаете бутылкой вина, а кончаете под аккомпанемент скрежещущих метел таджикских дворников. И ты точно знаешь, что завтра вы обязательно поругаетесь. По очень важному, жизнеопределяющему поводу. Например не сойдетесь во взглядах на сольное творчество Бет Гиббонс.
•     Это была странная история. Вы расстаетесь по два раза на неделе, точно зная, что это навсегда, потому что слишком уж вы разные. <…> И ты точно знаешь, что завтра вы обязательно поругаетесь.  <…> И в этот момент ты ее ненавидишь.  <…> В этой войне не берут пленных.   <…> Здесь бомбят санитарные поезда и тысячами расстреливают раненых.   <…> Любые попытки переговоров воспринимаются как капитуляция.   <…> И каждая ваша встреча как очередной поединок. Где ковровые бомбардировки колкостями – целый день, а перемирия и обмен ранеными – только ночью...
•  Современная косметическая индустрия продвинулась столь далеко, что у плачущей женщины скорее вытекут глаза, чем потечет тушь.
•    Но при всем моем артистизме проблема состоит в том, что мне не в чем каяться. Я не могу придумать ничего реалистичнее правды.
•   – ...Ты даже выслушать меня не в состоянии. Ты спрятался, тебя нет. Закрыл глаза и думаешь, что тебя не видно.
•       Может, действительно не судьба? Лучше разрубить сразу, чем делать сотни мелких надрезов. У меня и так почти не осталось кожного покрова...
•   Наше время отвратительно мне тем, что на любое «зачем?» у каждого найдется логичное объяснение мотивов своего поступка. Такое впечатление, что мы не живем, а заготавливаем себе алиби, впрок. На всякий случай. 
•    И я подумал о том, что все мы, в сущности, – пластилиновые люди. Однажды нас обожгли зажигалкой, или наступили на ногу, или оторвали что‑то в очереди. И мы приняли форму. Оплавились с одной стороны. Все наши слова, мысли, поступки носят оборонительный характер. Нам кажется, что нас все время хотят обидеть, вот мы и защищаемся впрок. Авансом....  
•    Если бы я мог быть тем, кем ты хочешь. Если бы я на секунду влез тебе в голову и посмотрел на себя твоими глазами. Если бы у меня получилось. Знаешь, страшно не то, что у меня нет такой возможности. Страшно то, что, изменившись, вписавшись в образ однажды нарисованного тобой принца, я перестану быть собой. И ты... ты просто бросишь меня. Уйдешь, не обернувшись. И лучше не доводить до того момента, когда ты поймешь, что человек не соответствует тому портрету, который ты сама себе придумала. Еще хуже, когда человек начинает соответствовать портрету полностью, но тот портрет тебе уже не нравится. Лучше так, как оно есть. Каждый уносит кормить своих тараканов к себе домой...  
•      Выходит, что я конченый эгоист, конченый псих, тщеславный (вполне вероятно) урод. Ты говоришь, что я могу быть капризней любого ребенка и мудрее любого, из известных тебе взрослых. И все это в одном флаконе. И я не готов с тобой спорить. Точнее готов, но бутылка виски еще не допита.  
•      Я люблю тебя отчаянно, люблю безрассудно. Но я никогда не поменяюсь. I’m a creep, I’m a weirdo... what the hell I’m doing here?»
•      А ты просто сидишь на полу и время от времени сглатываешь – то ли виски, то ли слезы, то ли черт его знает, что.
•    Кто мне скажет, почему для того, чтобы найти самого близкого человека, его сначала нужно потерять?