Это цитата сообщения Валера_Богуславский Оригинальное сообщение

"...В прошлое воскресенье (6-го числа) я служил, по обычаю, обедницу и молебен; по окончании богослужения я обходил со св. крестом все наши лазаретные шатры и все землянки, где помещаются наши больные, которых у нас было в то время 298 человек. Это посещение благотворно действует на болящих; многие со слезаи радости и горячей молитвы прикладываются ко кресту, слабые подползают на коленях, а к самым слабым, не могущим повернуться, сам я подползаю... Посмотрели бы, с какой невыразимой отрадой меня встречают эти недугующие, страждущие! Мне самому эти хождения доставляют много утешения; на душе становится как-то легче отраднее... Но болгары, бедные, несчастные болгары, они совсем, кажется, утратили сознание того, что они христиане. Когда я хожу от одной землянки в другую со св. крестом в руках, в полном облачении, с торжественным пением: Спаси, Господи, люди твоя, болгары, даже старики, ни шапок не скидают, ни ко кресту не прикладываются, да и перекреститься правильно не умеют; о молодых и малых детях, подростках и говорить нечего: эти совсем не имеют никакого понятия даже о внешней стороне христианства. При входе во двор одной землянки нам повстречались три человека: старик, старуха и молодой парень, у которого на руках лежал ребенок, завернутый в белый холст; судя по тому, что этот парень держал в левой руке зажженную тоненькую, желтую свечу, мы подумали, что они несут умершего младенца, оказалось совсем наоборот: они несли новокрещеного; старуха - повивальная бабка, старик - священник, молодой парень - восприемник, кум. По внешнему виду этого священника ничем нельзя было отличить от простолюдина; такое же убогое рубище, свитка, одинаковы и шапка, и обувь. Поравнявшись с нашей процессией даже старичок-священник не счел приличным снять с головы шапку, перекреститься, приложиться. Я остановил их, стал расспрашивать (несколько болгарских слов и фраз я уже знал). Оказалось, что крещение совершено в землянке у священника. "А есть ли у вас Требник?" - спросил я у старичка. "Есть," - торопливо ответил он. "А епитрахиль?" - "Имам, братушко, имам," - сказал он скороговоркой,видимо желая поскорее от меня отделаться. Я заставил их снять шапки, перекреститься, приложиться ко кресту, и затем пошел дальше. Грустное впечатление наводят на меня эти несчастные бабушки и их религиозное состояние. Недавно я узнал, что они своих детей-девочек не крестят до 14 и 15 лет в том предположении, что девочка, достигнув совершеннолетия, может выйти замуж за турка, тогда ей не нужно будет переменять веру...
Окончив хождение со крестом, я зашел в убогое жилище старичка-священника. Вот нищета поразительная, душу раздирающая! В передней части землянки грыз кукурузные стебли привязанный на веревке барашек, а из глубины задней части выглядывали две бессмысленные головы белоглазых буйволов. Желая показать мне особенное почтение, добрый старик поспешно разостлал на земляном полу дырявую циновку и пригласил меня сести.
- Аз пришел есьма, да видел бых книгу ту, Требник ж, - сказал я, обратившись почтительно к старичку.
- Добре, добре, - ответил он радушно и пошел в отделение буйволов, где у него была библиотека и кабинет. Через несколько минут он вынес оттуда и подал мне наш русский Великий Требник, московской печати, довольно еще новый.
- А мога, братушко, чести книгу ту? - опять спросил я.
- Мога, мога, - охотно ответил он и, развернув Требник, начал читать. Читает он почти правильно, но прочитанного, видимо, не разумеет. Вообще же, болгары понимают древне-славянский язык, от которого сохранилось много слов и грамматических форм в их современном народном языке. Знание церковно-славянского языка не раз облегчало для меня трудное общение с болгарами.
- А епитрахилось има, братушко? - снова полюбопытствовал я.
- Имам, имам, - с этими словами он обратился к тут же стоявшей босоногой и оборванной девочке, его внучке, и сказал ей что-то по-болгарски; девочка бросилась к тем же буйволам и через минуту вынесла оттуда какой-то грязный-прегрязный сверток. Старичок взял его, развернул бережно и показал мне. Слезы подступили мне к горлу при виде этой епитрахили, этой священной богослужебной одежды. Добрый старичок заметил впечатление, произведенное на меня его епитрахилью и, с грустью качая своей седой головой, пояснил: "Всичко Турек забирал".
При этих словах из соседнего отделения вышла пожилая женщина с деревянной чашкой в одной руке и с ломтями хлеба в другой, а за нею та же левочка тащила круглый, низенький столик, вышиной не более четверти аршина. Меня стали угощать, как дорого гостя; в чашке была горячая мамалыга, полужидкая кукурузная кашица-размазня, заправленная бараньим жиром, и с таким количеством стручкового перца, что вся поверхность кашицы была окрашена темно-красным цветом. Зная, что болгары-простолюдины не имеют понятия о ложках, я отломил кусочек хлеба, обмакнул его в мамалыгу и проглотил. В одну секунду запылала у меня вся внутренность рта, горла, желудка; я сильно закашлял; но собравшись с духом, проглотил и другой кусок. Гостеприимные хозяева при этом добродушно мне кланялись, улыбались и несколько раз повторили: "Благодарым, благодарым, братушко. Русь-поп, карош, карош...". Выходя из землянки, я подарил хозяйке серебрянный рубль, а внучке двухфранковую монету; долго они по установленному этикету не соглашались принять и только после моего слова "на память то" стдливо приняли. Старик проводил меня до квартиры. Имя его Стефан, а по-болгарски - поп Стоян..."

("Письма священника с похода 1877 - 1878 гг.", Гурьев Вакх Васильевич. Стр.42)