Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Шедевры графики Обри Бердслея
Важнейшим источником интеллектуального в своей основе творчества Обри Бердслея была литература. Книги стали стержнем и смыслом его творческой жизни (он и сам был автором утонченной прозы и поэзии). Его вдохновляли литературные персонажи. Огромное наследие Бердслея - это, главным образом, иллюстрации, обложки, бордюры, заставки, концовки, вензельные ключи, экслибрисы. Он, как и прерафаэлиты, был увлечен искусством средневековой книги с ее целостным подходом к оформлению страницы, соотношению шрифтов, полосных иллюстраций, изображений на полях. Мастер умело сочетает декоративные рамки с заключенными в них сценами. Фантастические реминисценции на классические темы поражают своей глубиной и остротой. Гротеск и парадокс — спутники графики Бердслея.
Открытие стиля Обри Бердслея очень сильно повлияло на современное ему искусство в целом, из корешков и вензелей «выросли» множественные направления модерна и авангарда, образовались школы, не утихали и не утихают споры. Его творчество оказало огромное влияние на дальнейшее развитие европейского искусства вплоть до плаката, рекламы и модных журналов. Не остались равнодушными к нему и русские художники рубежа XIX—XX вв. Наиболее крупные из них — Константин Сомов и Лев Бакст. Именно Бердслею отдают должное за появление таких удивительных произведений в области архитектуры, как поздние работы Федора Шехтеля и Антонио Гауди, именно Бердслей привлек интерес всего мира к графике стиля модерн.
Бердслей Обри Винсент — Aubrey Vincent Beardsley
Феномен Бердслея не имеет аналогов в истории европейского изобразительного искусства, хотя, по злой иронии Судьбы, гениальному художнику было «отпущено» всего лишь пять лет активной творческой работы. Искусство «гения миниатюры» и сегодня остаётся непревзойдённым, уникальным.
Казалось, у Бёрдслея не было шансов стать профессиональным художником, так как он не посещал художественных школ, не написал ни одной большой (по масштабам) картины, даже не имел при жизни персональной выставки. Большинство работ Бёрдслея были книжными иллюстрациями или рисунками. И тем не менее его графика — это удивительное и загадочное явление искусства и человеческого духа.
Его отец был из семьи лондонских ювелиров, а мать — из семьи респектабельных врачей. Отец художника, Винсент Пол Бёрдслей, болел туберкулёзом. Болезнь была наследственной, поэтому он не мог заниматься постоянной работой. Сам Обри очень рано осознал исключительность своего положения. Когда ему было семь лет, он уже знал, что болезнь отца передалась и сыну. В XIX веке ещё не умели бороться с этом ужасным заболеванием, поэтому Бёрдслей с раннего детства слишком хорошо понимал, что может умереть непредсказуемо рано и быстро.
Обри Бёрдслей с детства начал писать стихи, учиться игре на фортепиано — и вскоре организовал свой «круг почитателей таланта», в число которых вошел и знаменитый Оскар Уайльд. Благодаря дружеской поддержке нескольких аристократических семей он усиленно занимается развитием своего незаурядного художественного, поэтического и музыкального таланта и вскоре начинает публично выступать как пианист, давая концерты. К тому же, многие его поэтические композиции, несмотря на юный возраст автора, уже отличаются своеобразным изяществом, воплощением тонкого и глубокого знания работ своих предшественников — ведь, благодаря матери, Бёрдслей прекрасно знал английскую и французскую литературу уже в юном возрасте.
Всем этим блестящим задаткам, не суждено было развиться из за прогрессирующей болезни, симптомы которой давали о себе знать год за годом. Ощущение смерти, неотступно стоявшей за его спиной, заставляло жить так, словно каждый день мог стать последним. Хотя Бёрдслей всегда дорожил своей репутацией меломана, библиофила, блестящего знатока коллекций британских музея и национальной галереи, только рисунок был его подлинной страстью, которая наполняла его бешеной энергией, бросала в омут хандры и депрессии. Подобная смена состояний характерна для многих больных туберкулёзом, и Бёрдслей понимал, что это укорачивает его и без того считанные дни.
Как художник, Обри Бёрдслей первоначально испытывал влияние Уильяма Морриса и Берн-Джонса — последнего он считал «величайшим художником Европы». Но их графическая манера была слишком вялой и слабой для темпераментного Обри. Куда важнее стало изучение японских гравюр, с их гармонией линии и пятна. Глубокое проникновение в традиции японского искусства позволило ему создать удивительный синтез Запада и Востока в собственных рисунках. В одном из писем он размышлял: «Как мало сейчас понимается важность линии! Именно это чувство линии выгодно отличало старых мастеров от современных. Похоже, нынешние художники стремятся достичь гармонии одного только цвета» (его плакаты показывают, что он был одарённым и оригинальным колористом, близким Боннару и Тулуз-Лотреку).
Мастерски виртуозная линия, играющая с чёрными и белыми пятнами силуэтов, буквально в год-два сделала Обри Бёрдслея всемирно известным художником.
Как великолепный драматург, Бёрдслей «расставлял» фигуры на «сцене» своих рисунков, создавая так называемые мизансцены, в которых должны быть произнесены важнейшие, ключевые фразы. В этих рисунках нет никаких второстепенных элементов — только самое существенное, основное. В его искусстве поражает «деталь» как данность, которую он особо акцентировал, делал незабываемой, заставлял стать символом.
В своём искусстве Бёрдслей всегда оставался самим собой и никогда не подстраивался под модные течения. Скорее наоборот - движение английских декадентов и арт нуво ориентировалось на его творчество — именно таким образом Бёрдслей повлиял на формирование изобразительного языка стиля модерн.
C апреля 1894 Бёрдслей начинает сотрудничать с журналом «The Yellow Book» и вскоре становится его художественным редактором, публикуя рисунки, эссе, стихи. Под влиянием Бёрдслея сложилась гомоэротическая направленность журнала, который приобрёл вполне определённую скандальную известность.
Старая чопорная Англия подобного ещё не видывала. Публика была взбудоражена, все ждали взрыва, и он произошёл. В 1895 Оскар Уайльд был арестован и взят под стражу по обвинению в гомосексуализме. Газеты сообщили, что, отправляясь в тюрьму, Уайльд взял с собой перчатки, трость и "The Yellow Book". В типографии было допущено досадное недоразумение: репортёр, присутствовавший при аресте в отеле «Кадоген», писал, что это была «А Yellow Book», т.е. «книга жёлтого цвета», а не журнал: "The Yellow Book", Уайльд, кстати, сунул подмышку «Афродиту» Пьера Люи. Но возмущённые толпы двинулись к офису журнала, побили там все стёкла, требуя немедленно закрыть журнал. Бёрдслею пришлось простится с «The Yellow Book».
Заметим, что «The Yellow Book» не был единственным журналом гомоэротической направленности. «Харперс», «Атлантик Мансли» публиковали подобные рассказы, рисунки, статьи. Но талант Бёрдслея как художника и редактора, сделал журнал выдающимся событием в культурной жизни Англии и внимание к журналу было куда более пристальным. Уайльд недолюбливал "The Yellow Book" и ничего не писал для него, хотя с Бёрдслеем он давно дружил. А Обри Бёрдслей сделал прекрасные иллюстрации к уайльдовской "Саломеи", которые во многом определили успех книги.
Бёрдслей, оставшись без средств к существованию, работал художественным редактором журнала "Савой", перебивался случайными заработками, пока новый знакомый Леонард Смитерс не убедил его проиллюстрировать Ювенала и Аристофана. Предприятие было рискованным и предназначалось только для частных или подпольных изданий. Многие современные критики считают эти рисунки лучшими из всего сделанного Бёрдслеем.
Творческая природа гения малообъяснима. Гениальность и ненормальность с точки зрения обыденного сознания почти тождественны. Определённая «патологичность» многих рисунков Бёрдслея объясняется в какой-то мере тем, что он всегда стоял как будто на краю пропасти: с одной стороны — свет жизни, с другой — бездна небытия. Постоянно балансируя между этими мирами, он хорошо чувствовал их. Бёрдслей словно жил в своём времени и вне его. Это способствовало отстранённому наблюдению. Лучше чем кто-либо он знал ответ на вопрос: «что могу сделать только я и никто другой?» У него не было времени заниматься второстепенными темами, тратиться на художественные пустяки. Подобно Заратустре, Бёрдслей писал собственной кровью. «А кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть».
Рисунки Обри Бёрдслея заставляли современников цепенеть. Они внушали страх и благоговение. Многим казалось, что рушится старое представление об искусстве и о мире в целом.
Как подлинный гений, Бёрдслей в рисунках вёл жизнь своих героев — отождествлял себя с ними, проникался их психологией, характерами, нравами. Только так возможно создать настоящие шедевры. Но повышенный интерес к гермафродитам, эротичность рисунков, абсолютная раскованность самовыражения служили основанием для многих домыслов. Молва обвиняла Бёрдслея в гомосексуализме, в порочной связи с собственной сестрой, в изощрённом разврате. В истории искусства достаточно примеров, когда гениальность принимали за патологию. Гения часто влекут новые, неожиданные и даже запретные темы. За короткий срок Бёдслей успел создать новый, доселе неведомый мир, и этот мир удивительных образов существует уже независимо от творца.
Незадолго до смерти, уже прикованный к постели, Бёрдслей обратился в своём письме к Л. Смитерсу с просьбой уничтожить все «неприличные рисунки» и гравировальные доски к ним. Умер Обри Бёрдслей на курорте Ментон во Франции, у берега Средиземного моря в 1898 году, в возрасте двадцати пяти лет.
http://www.arteveryday.org/aubrey-beardsley-shedevry-grafiki/