Иеромонах Макарий (Маркиш)

«Во время оно вниде Иисус в весь некую: жена же некая именем Марфа прият его в дом свой; и сестра ей бе нарицаемая Мария, яже и седши при ногах Иисусовых, слышаше слово Его. Марфа же молвяше о мнозе службе, ставши же рече: Господи, не брежеши ли, яко сестра моя едину мя остави служити? Рцы убо ей, да ми поможет. Отвещав же Иисус рече ей: Марфо, Марфо, печешися и тревожишися о мнозе, едино же есть на потребу. Мария же благую часть избра, яже не отимется от нея».

Сколь часто, читая и слушая эти знакомые строки, мы обдумываем и переживаем, сопоставляем и противопоставляем роли Марфы и Марии в их отношении к Божественному гостю – забывая об исходном условии: принять Его в дом свой.

Центр и эпицентр

Разговорная лексика эволюционирует по форме и смыслу, как согласно с объективными причинами, так и по нашей собственной безалаберности. В малограмотной телевизионной и газетной речи два эти слова неразличимы; но тот, кто соприкоснулся с Вооруженными силами, никогда не спутает центр с эпицентром… Не совершит такой ошибки ни студент, который знакомится с греческим языком, ни геолог, океанолог или метеоролог, которые скажут, где расположен эпицентр землетрясения или грозы, отлично понимая, что их центры лежат на многие километры вглубь или ввысь от поверхности земли или океана.

Эпицентр – это проекция центра на поверхность. Слишком часто упускаем мы из виду то расстояние, которое отделяет центр от эпицентра: наша мысль привыкает к двумерному миру и лишь с большой неохотой отрывается от плоской картины. Иллюстрацией сказанному служит знаменитая морская быль:

– Сэр, буря усиливается, в корпусе открылась течь.

– Штурман, сообщите расстояние до земли.

– Две мили, сэр.

– В каком направлении?

– Вниз, сэр.

Господу Богу доступна вся Вселенная; что бы ни происходило в любой ее точке, открыто Его Промыслу. «Камо пойду от Духа Твоего? И от лица Твоего камо бежу? Аще взыду на небо, Ты тамо еси: аще сниду во ад, тамо еси. Аще воздыму крила мои рано и вселюся в последних моря, и ам обо рука Твоя наставит мя, и удержит мя десница Твоя». – Нельзя, однако, путать центр с эпицентром, Личное Присутствие с энергиями. Пусть в том или ином деле или намерении усматривается нечто благотворное: это вовсе не значит, что Бог всегда в центре событий. Нет нужды пускаться в обличение пантеизма и фатализма; достаточно заметить, что при таком подходе начисто теряет смысл знакомое нам на собственном горьком опыте понятие безбожия.

И даже если св. Иустин Философ (II в.) считал возможным именовать христианами тех, кто до Христа «жил согласно со Словом Божиим», то в сфере творчества такой подход раскрывает двери для совсем иных суждений – бесплодных, обманчивых, подчас граничащих с безумием. Советское киноискусство именуются «христианским», Аркадий Гайдар (видимо, из почтения к внуку) – «носителем христианских начал», а сочинения поэтов периода «Серебряного века» – «Евангелием в стихах».

Дабы вскрыть их несостоятельность и проложить путь ко христоцентричному искусству, надо поближе приглядеться к природе художественного творчества.

Воскрешение смысла

Заметим прежде всего, что в отличие от халтуры и кривлянья, творчество – это не «сочинительство», не «выдумка», не «конструкция» или «деконструкция», а поиск, обретение и передача чего-то существующего и живого:

«…Но вот уже послышались слова

И легких рифм сигнальные звоночки, –

Тогда я начинаю понимать,

И просто продиктованные строчки

Ложатся в белоснежную тетрадь»

(А. Ахматова).

Думаю, ни кинематографист, ни зритель не нуждается в обосновании этого тезиса: кинематограф, как, никакой другой вид искусства, по самому своему существу порождается реальностью, и ею же поверяется.

Далее. Творчество – это всегда путь от человека к человеку: начав свой путь в душе у сценариста, режиссера, оператора, фильм оканчивается в душе у зрителя. Художественное творчество – это общее дело, а зритель (читатель, слушатель) – не «арбитр» или «потребитель», а непосредственный его участник. И мало того. Творчество не сводится к диалогу, к передаче информации: это путь смерти и воскресения. Вот что говорит о нем преп. Нектарий Оптинский (+1928):

«Художник – это человек, способный воспринимать невидимые и неслышимые другим звуки и светы. Он берет их и кладет на холст, бумагу. Получаются краски, ноты, слова. Звуки и светы как бы убиваются… Книга, картина – это гробница света и звука. Приходит читатель или зритель, и происходит воскрешение смысла. Тогда круг искусства завeршается… Напрасно художник мнит себя творцом своих произведений: один есть Творец, а люди только и делают, что убивают слова и образы Творца, а затем полученной от Него силой духа оживляют их».

Воскрешенный смысл – это реальность, материальная и духовная, переживаемая зрителем. Переживание это измеряется многими параметрами, которые по отдельности и в совокупности позволяют нам судить о художественном произведении. Оно может быть броским и сдержанным, резким и размытым, увлекательным или спокойным и т.д. – но перед нами другая задача: мы хотим встретить в нем Живого Бога.

Воскресает ли Он при воскрешении смысла в душе у зрителя? – Мы по косточкам разбираем фильм или книгу, иной раз даже задаем нелепый вопрос: «Что хотел сказать автор?» (Что хотел, то и сказал, а чего не сказал, того и не хотел!) – но забываем выяснить: что увидел, почувствовал, пережил зритель, читатель? Принял ли кого-то в дом свой? Того ли, Кто пришел в имя Отца Небесного? Или иного, пришедшего во имя своё?…

Иисус Христос вчера и днесь тот же, и во веки. Но нет двух одинаковых зрителей, и мы обязаны помнить об этом. Как апостолы, посланники Христа, иудеям были яко иудеи, а беззаконным яко беззаконные, так же и мы, чтобы в центре нашего искусства был Богочеловек, обязаны видеть перед собой конкретного человека, личность.

Когда же мы об этом забываем, когда лицо нашего собеседника и соработника закрыто от нас устаревшими стереотипами, эстетскими фокусами и шаткими абстрактными категориями, тогда прерывается круг творчества, искусство становится пустым и говорит во имя своё – о чем с завидным упорством и энергией заботится наш вечный противник.

Итак, христоцентричное искусство отличается тем, что в его восприятии зритель переживает Воскресение Христа – и совоскресает с Ним.
Богочеловеческая вертикаль

Теперь осталось только найти дистанцию между эпицентром и центром, между личностью человека и Лицом Воскресшего Бога. Дистанция эта, как мы поняли, зависит от зрителя не в меньшей мере, чем от самого художественного произведения. Как заметил проф. А.П. Козырев, искусство – это «особый род катехизации посредством культуры, раскрытие духовного характера самого человеческого творчества». Но ведь и в творчестве, как и везде, духов необходимо испытывать, «от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире».

Измерительная шкала для определения такой дистанции проложена вдоль вертикали, соединяющей собою человека и Бога, вдоль вертикали, имя которой – Богочеловек Иисус Христос. По ней, по этой вертикали, выстраиваем мы наши нравственные и эстетические нормы, христианскую нравственность и эстетику. Словно каркасом служат они для живой ткани художественного произведения: ни та, ни другая не могут существовать как без Небесного центра, Христа, так и без земного эпицентра. Нравственность и эстетика, доброе и прекрасное, – это метаязык, «сигнальная система», предназначенная для общения человека с Богом, вехи на крутом пути к Небу: «Аз есмь Путь, Истина и Жизнь»

Но, как и многое другое в нашей жизни, предназначение это может быть извращено, и путь искажен злой волей. Ведь в отличие от геометрии, человеку дано много вертикалей, каждая из которых указывает свой путь.

«…К совершенству путей есть много,

их безмерно число!»

– возглашает дьявол устами Валерия Брюсова, того самого, кто числится у нас кандидатом в новые евангелисты. Да, Брюсов писал превосходные стихи – сильные, яркие, красивые, – как и многие его союзники и соперники. Да, если очень приглядеться, из эпицентра его поэзии можно углядеть в непроглядной дали божественный центр; но куда ближе и явственней центр в противоположном направлении, так что уместно будет определить его творчество как сатаноцентрическое.

Трезвому и честному взгляду современника был ясно виден этот центр. «…Он свято исполнил заветы, данные самому себе в годы юношества, – писал о Брюсове В. Ходасевич, – ‘Не люби, не сочувствуй, сам лишь себя обожай беспредельно’, ‘Поклоняйся искусству, только ему, безраздельно, бесцельно’. Это бесцельное искусство было его идолом, в жертву которому он принес нескольких живых людей и, надо это признать, самого себя». Недаром в 1918 году Брюсов объявил себя коммунистом.

«Красота спасет мир», лже-цитата, навешенная на Достоевского (а в действительности бессвязный возглас его нервного персонажа Ипполита Терентьева), не раз сбивала ориентиры «катехизации посредством культуры». Мир спасает не красота; мир спасает Христос, Бог распятый и воскресший, причем при нашем активном участии, при нашем неизменном усилии подняться по Его вертикали.

Отсюда теснейшая связь эстетики с нравственностью. «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В Содоме ли красота? Верь, что в Содоме-то она и сидит для огромного большинства людей…» – хрестоматийное пророчество Мити Карамазова следовало бы оттиснуть на обложках миллионных тиражей «Лолиты» писателя Набокова. Однако Содом – не корень зла, а всего лишь его отравленный цветок. «Мне нравится эта игра, и вот я уже сам в нее поверил», – так формулирует Набоков принцип своего творчества. От эгоцентризма до содомоцентризма рукою подать.

Я вспомнил мельком этого эстетского монстра, «антихриста русской литературы», когда смотрел фильм «Форпост». Страшная боль, страшное горе, страшные кадры: такая «игра» никому не понравилась бы, но это не игра… И вот приходит Христос, становится посреде, – Мир вам, – Он близко, я вижу Его раны, вижу Его живым, – и учусь радоваться вместе с Его учениками, вместе со всеми теми, ради кого Он умер и воистину воскрес.

Так трудятся вместе творец и зритель, сближая Центр с эпицентром. Максимальная близость достигается в Таинствах Церкви, где в принципе уже нет «зрителей», где исполняется молитва: «Нас же всех, от единого Хлеба и Чаши причащающихся, соедини друг ко другу во Единого Духа Святого Причастие». Но чтобы нам прийти к этому единству, удержаться в нем и в полной мере получить его дары, дано нам через боговдохновенное искусство снова и снова услышать Его голос и принять Его, радуясь, в дом своего сердца, разума, совести.


Источник