В то время и в средних широтах гуляли пассаты,

в то время деревья, как водится, были большими...

Размеренный пульс окончания семидесятых

стучал, как поздней нам сказали, в застойном режиме.

Уже д'Артаньян возвратил королеве подвески,

и Гоголь уже написал о летающей панне...

Я помню девчонку с мальчишкой. Обычных. Советских.

Живых, остроумных и слывших душою компаний.

Им были еще неизвестны объятия сплина;

для них в партитуре нашлись энергичные ноты:

они хохотали и пили дешевые вина,

они бесподобно умели травить анекдоты.

Но только они попадали в одно помещенье -

как будто бы свет выключался в большом кинозале...

Планета на эти часы прекращала вращенье,

и словно по прихоти мага, слова исчезали.

И воздух сгущался, как жар вулканической Этны;

Они замирали, друг друга коснувшись случайно...

Меж ними струилось молчанье, как дым сигаретный,

и всем очевидна была их неловкая тайна.

А рядом - горбушки, стаканы да шпроты. Аскеза.

А рядом - лились из колонок битловские нотки...

Но стоила мессы их странная кома together,

смесь боли и счастья, смятенный отрезок короткий.

Любовь и такою бывает - пугливее лани.

И тех, кто в себе ее носит, никто не осудит...


Полгода спустя он бессмысленно сгинет в Афгане.

Она выйдет замуж.

Но помнить, наверное, будет.



Александр Габриэль