Глядишь, на свете почти не осталось мест,
Где мне хорошо; но это еще осталось —
Дворы на пути из булочной в своей подъезд,
И окон вечерних нежность, и снега талость.

Желтеют окна, и в каждом втором окне
экран мерцает, и люстры как будто те же,
И ясный закат, в котором виделись мне
Морские зыби и контуры побережий.

Здесь был наш мир: кормили местных котят,
Съезжали с горки, под зад подложив фанеру, —
И этот тлеющий, красный, большой закат
С лихвой заменял Гранаду или Ривьеру.

Здесь был мой город: от детской, в три этажа,
Белеющей поликлиники — и до школы;
И в школу, и в поликлинику шел, дрожа,
А вспомню, и улыбаюсь: старею, что ли.

Направо — угол проспекта, и дом-каре,
Большой, с магазином "Вина" и вечной пьянкой, —
но эти окна! И классики во дворе —
С "немой", "слепой", "золотой", с гуталинной банкой!

Здесь ходят за хлебом, выгуливают собак,
Стирают белье, глядят, как играют дети,
готовят обед — а те, кто живет не так,
Живет не так, как следует жить на свете.

Да, этот мир, этот рай, обиход, уют,
Деревья, скверик с качелями и ракетой —
И райские птицы мне слаще не запоют,
Чем эти качели, и жизни нет, кроме этой.

Свет окон, ржавчина крыш, водостоков жесть,
Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда —
И ежели после смерти хоть что-то есть,
То я бы хотел сюда, а не вон отсюда.

Д. Быков