А дома тепло; и можно за медленным разговором заваривать чай с брусникой, и можно сидеть до света… Но утром приходит осень с повадками прокурора и вслух говорит: я знаю, чем вы занимались летом. Сушили грибы в проеме рассохшейся дачной рамы, ходили смотреть на звезды за город – там лучше видно. Ни тайны, ни черной бездны, ни самой нелепой драмы… Живете, как будто вовсе не люди. Ей-богу, стыдно. Придешь – а они кривятся, бегут конопатить щели, едят варенье из яблок, вздыхая, что пахнет летом… Как будто нет больше смысла, как будто нет выше цели, чем отвоевать неделю у заморозков и ветра.
Листает наши тетради – попробуй ей не позволить; и хмурится удивленно, и спрашивает с укором: откуда вы это взяли? Стащили откуда, что ли? И я говорю – конечно.
Смотри, из какого сора…

…Мне хочется оправдаться, и я говорю – послушай: в квартире номер шестнадцать седая живет старушка. Она покупает сливы, и чистит кафель до блеска, и моет полы на кухне за бежевой занавеской. Ее живые подруги – герань, канарейка, лайка; ее записная книжка – подобие списка Ллойда, и крепче любого камня хранит остывшее горе нежалобный мартиролог в истершемся коленкоре. Она стоит у окошка – там золото на зеленом; она ни о ком не плачет, но помнит всех поименно, и память ее бездонна, но даже у дна нет скорби; она уже видит тени и просит у них: я скоро; я близко, я будто спряталась – как в детстве, как понарошку… Такое солнце на улице, что мне бы еще немножко…

А это окошко рядом, с желтеющими цветами; соседка – такая тихая; не помню, быть может – Таня. В субботу ей было тридцать, и время текло под кожей, и ночь как будто ударила по крыше чугунной гирей. А в сентябре одиночество темнее и безнадежней, и тянет сквозь рамы холодом, и страшно в пустой квартире…
…Ревела в ванной, теряя дыхание с каждым всхлипом, и слышала: осень шепчет о смерти на всех частотах, и думала: умираю, но выжила и охрипла, и веки от слез опухли, и руки дрожат. Всего-то.
А ближе к полуночи он звонит; два дня – вот и вся разлука. Она вытирает слезы и вновь расправляет плечи… Соседка за стенкой слышит, как Таня смеется в трубку – и словно теплее стало, и будто бы дышится легче.

В четырнадцатой квартире скучает малышка Оля, ей шесть через две недели и очень хочется в школу, но рано - оставили дома с котенком и черепашкой. Она совсем как большая – сидит и листает книжку, и водит пальцем по строчкам, разглядывая картинки… Такое солнце – а мама уехала на поминки. Ее уже брали однажды на кладбище прошлым летом. Там странно: сначала плачут, а после дают конфеты. Там белый шиповник, лилии и розовая рябина… И Оля почти не думает о спящих в холодной глине – как будто они не рядом с живыми, не тянут руки сквозь тихое небо осени, когда темно и прохладно…
Потом у нее день рождения, и мама ей дарит куклу, а старенькая соседка – огромную шоколадку.

А листья ложатся в лужи, и дождь отмывает крыши от летней засохшей пыли, и нужно заклеить окна… И если под вечер тихо, то очень легко расслышать, как холод ползет по улицам и прячется в водостоках.
И можно забыть о лете,
повернуться лицом к востоку,
и чувствовать, что от солнца –
все дальше…

Екатерина Перченкова